# Очерки нового Туркестана: Свет и тени русской колонизации

Владимир Платонович Вощинин

I. Туркестан "старый" и "новый".

II. История "закрытия" края.

III. Контрасты Голодной степи.

IV. На восток от Андижана.

V. Русский центр в Фергане.

VI. Поселки предгорные.

VII. У подножия снегового хребта.

VIII. Свет и тени колонизации.

## В. П. Вощинин. Очерки нового Туркестана: Свет и тени русской колонизации


## I. Туркестан "старый" и "новый"


Душно и пыльно в вагоне... Столбик ртути в термометре поднялся на небывалую еще высоту -- 30 по Реомюру, но в утешение изнемогающим от жары пассажирам на всех видных местах объявляется, что ниже 15°, несмотря ни на какие морозы, в поезде быть не должно... Переполненный вагон-ресторан бойко торгует всякими прохладительными напитками, но через какой-нибудь час, когда стало еще на один градус "теплее", а вделанный достаточно примитивно в потолок вагона вентилятор остановился, засорившись совершенно не вовремя, -- похожий на мокрую тряпку лакей объявляет, что ни льда, ни воды больше нет, и что скоро достать невозможно... Кое-кто из путешественников пытается протестовать против подобного совпадения несчастий, другие мирятся с судьбой молча, а раскаленный поезд, весь в облаке пыли, продолжает мчаться по раскаленным рельсам.

Это -- картинка с натуры на Ташкентской железной дороге, уже значительно южнее Оренбурга, в июле -- т. е. тогда, когда никто из благоразумных людей, по уверению опытных пассажиров, в Туркестан доброй волей не едет. Камешек в мой огород, так как я действительно единственный, по-видимому, в поезде доброволец в указанном смысле. И быть может, только издавна воспитанная привычка находить в самых неблагоприятных дорожных условиях долю новизны и интереса делает то, что я как будто бы меньше других "размокаю", и в достаточной мере сохраняю способность воспринимать впечатления.


Открывающаяся из окон вагона природа оставляет желать много лучшего. После Актюбинска (600 верст от Самары), степь, так сильно до сих пор благоухавшая сеном и полная перепелами и жаворонками, постепенно переходит в пустыню. Селения реже, растительность все бедней и беднее, чаще песок отдельными озерцами на фоне все еще травянистой, впрочем, равнины. Пыль постепенно усиливается, начинает проникать буквально всюду, слепит глаза, сушит и дерет горло. На туманном горизонте виднеются караваны верблюдов, а у редких речонок, скорее ручьев, с голыми или в лучшем случае с камышовыми берегами, изредка попадаются "летовки", т. е. группы киргизских юрт, -- кочевники из-под самого Каспия.

32 градуса! Но солнце уж клонится к западу, запас воды и льда возобновлен, пыль как будто уменьшилась, и дышать становится легче. Незаметно переваливаем Мугоджарские горы, вслед за чем все еще раскаленное красное солнце как-то сразу опускается в коричнево-серую пелену, опоясывающую небосклон, и столь же сразу наступает вечер, а за ним и ночь -- единственная по своей пустынно-степной красоте -- живительная прохладная.


Воздух делается все чище, прозрачнее и ароматнее. На этот раз уже пахнет полынью. Месяц в серебряном ореоле сияет буквально ослепительно на черном куполе неба, а звезды, кажущиеся здесь огромными и необыкновенно блестящие, как бы отражаются в ярких огоньках киргизских костров. Полная тишина чувствуется за громыханьем поезда; лишь редко-редко вскрикнет какая-то птица, да свисток паровоза нарушит гармонию степного покоя...

Большая часть пассажиров у окон, совершенно забыв все дневные мучения. Завязываются знакомства, о сне никто и не думает, хочется дышать полною грудью, любоваться редкой картиною.

Впрочем, отдельные путники настроены далеко не мечтательно. По крайней мере, из глубины вагона явственно слышится раздраженный голос только теперь оправившегося от духоты толстяка.

-- Нет, каково безобразие, -- рокочет его низкий бас. -- Для фруктов, видите ли, теперь выдумали особые поезда-холодильники, ученые экспедиции снаряжают, и миллионы на это расходуют. Москве-де смерть без туркестанского персика! Допустим. Но почему, спрашивается, никакому идолу, извините, и в голову-то ведь не придет нам с вами, людям несчастным, удобство в пути предоставить? Да я, может быть, в десять раз нежнее этого фрукта самого, и охлаждения требую во избежание гибели. Это пустяк, по-вашему? Нет-с, извините, и если уж почему-нибудь топят вагоны в морозы, то и холодить, когда нужно, их следовало бы...

Чей-то неуверенный смешок прерывает оратора на полуслове, но через минуту вновь на весь вагон раздается громогласная речь. И в результате не знаешь, шутит ли толстяк, говорит ли серьезно, и только ли можно смеяться по поводу его заключений...


Чуть свет на следующий день мы уже в пределах Туркестанского края -- в наиболее северной его части в Сырдарьинской области. Голубою полоскою мелькнуло Аральское море, с промышленным и ловецким поселком Аральском, заложенным здесь нашими переселенцами сразу же по проведении железной дороги, а теперь развившим (за 10 лет) свой торговый оборот уже до 6 миллионов рублей, -- а дальше -- сплошной песочный океан, необозримый, сыпучий, образующий на огромном пространстве известную "злую" пустыню, "черные" пески, -- Каракум. Не дай Бог путнику быть застигнутым ветром в этой пустыне. Нередко там, где час назад высился холм, футов в 40, теперь образовалась глубокая впадина, а на месте прежнего углубления -- едва ли не горы -- "барханы". И так, по преданию, погребались здесь целые цветущие оазисы, города даже. Некоторые, однако, холмы начинают, по-видимому, уже закрепляться какими-то полукустарниками -- признак сравнительной близости перехода пустыни в песчаную степь. Эти жалкие колючки, вовсе не оживляя общего мертвенного ландшафта, служат, тем не менее, любимою пищей верблюдов, и действительно, встречающиеся корабли пустыни несут свои спинные украшения высоко приподнятыми -- признак упитанной сытости.

Колесных дорог здесь, конечно, не видно: лишь довольно глубокие, но узкие тропы свидетельствуют о каком-то движении, но и это до первого ветра.

Постепенно становится жарко, песок делается все назойливее, солнце еще больше краснеет. А на горизонте -- чудные голубые озера, окаймленные тропической зеленью, масса животных, люди, жизнь... Но это только лишь фата-моргана, обман зрения, мираж -- явление здесь постоянное, глубоко поучительное. А как красиво!..


К удовольствию для всех пассажиров, полотно железной дороги временно уклоняется в сторону от прелестей Каракума и вступает в район влияния реки Сырдарьи -- альфы и омеги благосостояния коренного Туркестана. Где вода -- там богатство, вот местная аксиома, сразу же воспринимаемая и впервые посещающими эту страну при виде даже из окон вагона того, как выжженная солнцем пустыня вдруг быстро и резко уступает место цветущим садам, огородам и пашням. И причиною этой метаморфозы какая-нибудь совершенно ничтожная речка. Около главнейшей водной артерии Туркестана подобное оживление, конечно, еще разительнее, грандиознее, и невольно любуешься, кстати, невиданным никогда в июле, т. е. в самое жаркое время, разливом ее половодья на десятки верст во все стороны, тогда как в Центральной России теперь курицы вброд переходят едва ли не судоходные реки. А здесь в это время -- период наибольшего таяния горных снегов -- разумнейшая поправка природы к действительно нестерпимой жаре и засухе.

Глаз поражается, дальше, затопленными посевами в земляных рамках, с тучами дичи над этими посевами. Это -- рис, одна из самых ценных местных культур, но вместе с тем и особенно вредная, так как малярия у рисовых полей -- вещь обязательная. Видны и русские и туземные лица, но поезд идет быстро, и нет возможности надолго остановить внимание на чем-либо определенном, столько здесь всяких новых ощущений, вплоть до физических, так как теперь в вагонах уже типичная баня-парильная.

После станции Перовска, красивого оазиса с пирамидальными тополями, вновь пустыня, но уже не "Кара", а Кызылкум, т. е. "пески красные". Почему именно красные -- никому не известно, но что они симпатичнее "черных" -- несомненно. Прежде всего, нет-нет да увидишь на безграничном песочном просторе каменную бабу -- памятник погребального культа неизвестных народов; затем киргизские сооружения -- тоже грустные памятники смерти, в виде глиняных построек, мечетеобразного типа; между холмами песков -- впадинки из сухой соли разнообразных оттенков -- белого, красного, черного. Наконец, кое-где даже какой-то кустарник с фиолетовыми и красными цветочками. Смотришь -- и уж не так тоскливо, и хочется забыть, что в вагоне тридцать четыре градуса сегодняшний максимум, -- что в голове шумит, а в глазах кровавые мальчики... Это -- награда знойного солнца за мою любознательность, тогда как благоразумные пассажиры еще с утра обложились льдом, закрылись от света, сбросили все одежды...


Минуем станцию Тимур, близ которой лежат развалины, или, вернее, следы, древнего Отрара -- города, в котором скончался величайший из здешних завоевателей Тамерлан, станцию Арысь, с русскими поселками и зарослями цитварной полыни, откуда пойдет в скором времени столь необходимая железная дорога на Верный и на соединение далее с Сибирскою магистралью, -- и вот уже поздний вечер, такой же обаятельный, как и накануне, но для меня лично утративший всякую прелесть: и я, наконец, отравился жарою.

Настолько, что пропускаю без всякого внимания перевал Сарыагачский, замечательный, кажется, впрочем, единственно тем, что "переваливает" его именно железная дорога, а не что иное; равнодушен я даже и к близости местного Арарата -- Казыкурта, единственно подлинного места остановки Ноева ковчега, по клятвенному утверждению туземцев.


Томительно проходит душная ночь, и наконец, вместе с забрезжившим светом, наступает не только мое, но и общее облегчение: мы подъезжаем к столице современного Туркестана -- к Ташкенту.

Еще задолго до города потянулись сплошные сады и виноградники, прорезанные арыками, т. е. мелкими ответвлениями оросительных каналов, -- город стоит среди обширного и плодороднейшего оазиса, питаемого рекой Чирчиком.


Но вот наконец и самый Ташкент, первое впечатление от которого, благодаря богатым окрестностям, утренней прохладе (23°), и тенистой, только что политой улице к весьма недурной гостинице, и чистой ванне в последней -- отличное. Оно не ухудшается особенно резко и далее.

Ташкент подробно описывался неоднократно, и поэтому я ограничусь общим утверждением, что и в июле здесь можно жить не без приятности. Жара умеряется тенью, водою, искусственным льдом, а без жгучего солнца разве может быть сильна вся эта старая Азия, упорно цепляющаяся за право на современную жизнь в старом, туземном Ташкенте?


"Новый" Ташкент -- это Ташкент русский, с дворцом генерал-губернатора, собором, домиком Черняева, памятником Кауфману, огромными магазинами, театрами, кинематографом "Хивою" и проч. Это, словом, Европа с ее культурой и внешностью. И везде, во всех городах края проводится такое различие между кварталами "новым" и "старым".

Больше того: говорят, что есть признаки разделения культур и на полях туркестанских. Там, то на высоких предгорьях, то в всегда плодородных долинах, то, наконец, в прежних бесплодных степях, только теперь орошаемых, начинает селиться русский народ, а с ним вместе медленно, но, кажется, верно, в толщу незапамятных туземных предрассудков и верований начинает проникать и культура русская. Так, по рассказам и слухам, незримо растет и крепнет Туркестан "новый".

Что стоят сутки душного поезда перед перспективою видеть воочию зачатки подобного превращения?

Два дня на знакомство с Ташкентом, и скорее в глубину Туркестана. Оказывается, что создателей "новой" страны можно встретить почти повсеместно, и, в частности, в восточном краю Ферганы, в Андижанском уезде, где июль все же терпимее и удобнее для путешествия.


## II. История "закрытия" края


Если вам скажут, что в Туркестан, богатейшую и, пожалуй, единственную настоящую колонию Российского государства, завоеванную, кстати сказать, совершенно недавно, -- закрыт доступ нашей колонизации в лице ее естественных пионеров -- переселенцев, -- вы, наверно, ушам своим не поверите, до того несообразным покажется вам подобное утверждение.


А между тем это действительно так, причем история сего замечательного и единственного в своем роде конфуза настолько поучительна, что привести ее здесь хотя бы в самых кратких чертах мы считаем положительно нужным. Тем более что наш поезд -- "Ташкент--Андижан" -- подвигается убийственно медленно, окрестности неинтересны, и нужно хорошее средство, чтобы вывести нас из навеянной жарою апатии...

Коренной Туркестан, т. е. современные области Сырдарьинскую, Самаркандскую и Ферганскую, издавна населяли народы как оседлые, так и кочевые. Первые занимали главным образом поливные земли, обрабатывая определенные участки, -- к услугам же вторых была вся остальная территория края, считавшаяся государственной и ограниченная в пространстве единственным признаком фактической ненужности или негодности ее в данный момент для земледелия.


С присоединением Туркестана к России, первые несколько лет протекли без установления законом прав туземцев на земли, и именно к этому времени относится бесхитростная и полезная деятельность местной администрации, возглавлявшейся, прежде всего, славным генералом Кауфманом, по русской колонизации края. Всякому тогда было ясно, что для наличных кочевьев вовсе не нужно столь непомерного пространства земли, как это числилось за киргизами: всякому было понятно, что в "кочевую" земля обратилась только потому, что не осталась "оседлой", и что если бы распределение земель началось от нужд кочевания, то в разряд оседлых отошла бы добрая треть кочевых. Этого не надо было объяснять туркестанской администрации, и, руководствуясь только здравым смыслом и очевидностью, она образовала еще в 70-х годах несколько русских поселков в Сырдарьинской области на землях, называвшихся кочевыми, но кочевниками не только не освоенных, а и вовсе им иногда незнакомых, безусловно не нужных.

Как проведали про здешние земли наши крестьяне -- один Бог знает, но за первыми переселенцами вмиг явились вторые, затем третьи, и всех их встречали как элемент желательный и устраивали вышеуказанным образом. Так, мало-помалу, шло заселенье русскими их азиатской окраины...

Но вот в 1886 году был издан закон, по которому земли, состоявшие во владении оседлого населения, должны были замежевываться этому последнему в собственность, земли же в пределах кочевых волостей, оставаясь государственными, обращались в бессрочное пользованье кочевников и только их. Иначе говоря -- юридически закреплялась навеки отвлеченнейшая фикция в отношении киргизов, а почти одновременно с сим, и тоже особым законом, указывалось, что русские переселенцы при известных условиях могут получать небольшие участки "свободных" земель государственных...

Какие же земли оставались при этом свободными? Такую головоломную задачу предстояло разрешить опять-таки местным властям, уже лишенным теперь возможности действовать на благо родины по крайнему своему разумению. Кочевые районы оказывались по закону закрытыми для переселения окончательно и бесповоротно -- значит, нужно было ожидать поземельного устройства оседлого населения, -- авось там обнаружатся свободные земли. Однако на это ожидание несомненно предстояло затратить лет двадцать, а переселенцы тем временем продолжали идти, и как назло в кочевые районы, не считаясь ни с новым законом, ни с сделавшимся теперь отчаянным положением местной администрации.

Но, говорят, нет такого положения, из которого нельзя было бы выйти. Нашла себе посильный выход и туркестанская власть: для устройства каждого русского поселка заключалось особое, каждый раз, соглашение с кочевниками об уступке ими потребного пространства земли -- обыкновенно за денежное вознаграждение... Или, выражаясь другими словами, -- государственные, т. е. казенные, земли приобретались той же казною у лиц, не имевших права их отчуждать, и поступали в качестве вновь государственных русским переселенцам. Полное, казалось бы, отсутствие логики, но действительно выход единственный, и в конце концов приводивший к желательной цели.

Нужно при этом заметить, что в то именно время многие относились к переселенческому движенью по меньшей мере скептически, а потому не в моде были и вопросы колонизации: по крайней мере на воспособление русским пионерам в Туркестане ассигновывались буквально гроши из остатков по интендантской (sic!) смете...

Еще прошло несколько лет, умеренный приток переселенцев все продолжался, земли для них кое-как находились, и 25 русских поселков за первые четверть века владения нами Туркестаном все же на почве последнего выросли [1300 семей]. Вдруг, в начале девяностых годов, после неурожая в Центральной России, на киргизские земли хлынула сразу огромная, сравнительно, волна переселенцев -- почти столько же, сколько пришло их за все прежнее время. Такой наплыв русского люда, повлекший за собою образование в одном лишь 1891 году 17 новых поселков, ошеломил и видавшую виды местную администрацию, живо подсчитавшую, что если и впредь переселенцы будут идти сюда в прежнем количестве, то и за землю для них придется платить непомерные цены, так как аппетиты киргиз разгорались, -- и вообще не обобраться хлопот.


И опять таки выход нашелся: в 1897 году генерал-губернатором был издан приказ -- не водворять крестьян в Туркестане до тех пор, пока не будут приведены в известность свободные, годные земли и установлен общий план колонизации края... А дабы русским крестьянам неповадно было и проникать на запрещенные земли, тот же генерал-губернатор просил министра внутренних дел не пропускать переселенцев в Туркестан через Астрахань и порты Каспийского моря...

Как реагировал министр внутренних дел на подобную просьбу, я, к сожалению, не знаю. Доподлинно точно лишь то, что именно с 1897 года Туркестан признается официально закрытым для переселения и по настоящее время, и то еще, что, несмотря на такую закрытость, т. е. лишение всех туда едущих гарантии в получении надела, -- с того же 1897 года и по настояний момент переселенцы в Туркестан продолжали идти, и в нем устраивались и устраиваются.

Вот, собственно, и вся "история" закрытия Туркестана для переселенцев, поучительная главным образом в том отношении, что, как оказывается, именно у нас в России случаются такие проявления народной стихийности, пред которой не могут иногда не пасовать генерал-губернаторы, министры, законы...

Но неужели же до сих пор нельзя было "открыть" Туркестан?

Судите сами. Первое из препятствий, мешавших, по мнению "закрывшего" Туркестан генерал-губернатора барона Вревского, русской колонизации края -- отсутствие точных сведений о свободных и годных землях в районах оседлого заселения -- успело к настоящему времени из условного раньше обратиться в абсолютно непреодолимое, так как после учета и закрепления земель за туземным населением по правилам закона 1886 года излишков почти не оказалось... Злые языки объясняют этот новый "приятный" сюрприз тем, что занимавшиеся утверждением земель особые установления гораздо больше заботились о целях узкофискальных, нежели об охранении, а тем паче о создании государственного земельного фонда, и замежевывали каждому туземцу любое пространство, лишь бы больше платилось налога... Быть может, это злостная выдумка, но во всяком случае правы были старые туркестанские власти, не пожелав в свое время ожидать окончания работ этого рода.

В итоге земель свободных не оказалось больше нигде. Формально, конечно. Можно ли было, спрашивается, устанавливать при этом общий план колонизации края -- второе conditio sine qua non для его открытия?


Однако раньше чем поземельно-податные комиссии успели доказать, что вся лучшая земля в Туркестане принадлежит только туземцам, многие местные, а может быть и петербургские, комиссии выработкою такого плана тем не менее занимались, хотя и безрезультатно. Дело в том, что все теоретические построения опровергались немедленно жизнью: переселенцы, к всеобщему удивлению, очевидно, "плевать хотели" на всякие распоряжения о запрещении и, раз придя в Туркестан, требовали устройства вне всякого общего плана. Поэтому пришлось вновь прибегнуть к старинной практике по соглашениям с туземцами, причем ныне "уступалась" туземцами уже не только земля "кочевая", но и в значительной дозе "оседлая"...


Так или иначе, но к 1910 году русское земледельческое население Туркестана достигло цифры в тридцать пять с лишним тысяч людей при 80 разных поселках и при прежней немыслимости открытия края для колонизации вследствие все более и более обострявшегося земельного вопроса для переселенцев на месте. К этому времени, под влиянием отчасти и Государственной Думы, резко изменилось и общее отношение к колонизационному делу. Теперь -- это дело "любимое", и вот, в конце упомянутого года, т. е. совсем недавно сравнительно, издается закон, опоздавший по крайней мере на полстолетия, т. е. как раз на время состояния Туркестана под русским владычеством. Только теперь разрешается "излишние" земли кочевников обращать на нужды колонизации... Это после того, как немалая часть подобных земель отошла русским крестьянам за деньги, после того как размножились сами киргизы и тем естественно сократились "излишки", столь очевидно огромные еще во времена генерал-губернатора Кауфмана.


Но -- лучше поздно, чем никогда, и учрежденная в Туркестанском крае особая переселенческая организация деятельно принялась за отыскание этих излишков и за устройство на них множества разбросанных всюду переселенцев. Первый год применения нового закона дал свыше 100.000 десятин нового колонизационного фонда при сохранении даже и оседлым киргизам гораздо более крупных, нежели переселенцам, наделов. В следующие годы работы по образованию фонда и водворению переселенцев вновь продолжались -- не закончены они и по настоящий момент, ибо не выяснен еще с точностью ни конечный размер всех излишков в натуре, ни объем предъявляемых теперь на наличную площадь этого фонда претензий со стороны тех же "старопришедших" переселенцев.

Поэтому и сейчас Туркестан продолжает считаться "закрытым", хотя здесь идет уже водворение крестьян, и хотя общий план колонизации края как будто бы ясно наметился, в связи с перспективами также и еще нового фонда, отличного от киргизских излишков, быть может, не во всей своей площади годных для земледелия. Это -- земли буквально свободные, никому ни на что не пригодные, веками забытые, мертвые...

Пустыни.

Теперь уже установлено, что имеющейся в запасе проточной водою можно оросить в одних только хлопковых районах не менее трех миллионов десятин, т. е. площадь, равную существующему орошенному Туркестану. Естественно, что этот новый, второй Туркестан, требующий для своего созидания огромных затрат русских денег, должен быть заселен только русскими, и вот в последнее время уже положено начало осуществлению этой смелой, красивой мечты.


С. М. Прокудин-Горский. Голодная степь. Волынская подпруда на канале Императора Николая I. Вдали виден Волынский мост


А именно, по почину великого князя Николая Константиновича из реки Сырдарьи давно уже выведен канал Императора Николая I, орошающий около 8 тысяч обрабатываемых русскими под хлопок десятин в так называемой Голодной степи Ходжентского уезда Самаркандской области. Голодная степь, в полной мере оправдывавшая с незапамятных времен свое имя, -- теперь, в ее орошенной частице, один из плодороднейших уголков Туркестана, и дальнейшие работы по ирригации направлены вновь в эту "степь". С 1900 года здесь проводится огромный канал, протяжением в 37 верст, долженствующий приобщить к хлопковой культуре еще до 70.000 десятин, и вся эта площадь, по прошедшему уже через Думу проекту закона, будет заселена только русскими.

Открытие этого нового, Романовского канала уже состоялось, а с тем вместе, должно быть, официально приоткроется и вообще Туркестан для широкой русской колонизации.


Романовский шлюз в Голодной степи. На церемонии торжественного открытия Романовского канала (5.X.1913) начальник работ инженер В. Ф. Толмачев сказал: "Понятно должно быть то чувство радостного волнения, которое испытывают в настоящий момент все строители только что открытого оросительного канала. Сегодня праздник культуры, праздник инженерных знаний и искусств, которые на этот раз послужат делу необычайно редкостной волшебной красоты -- делу оживления Голодной степи, делу превращения мертвой пустыни в цветущий оазис, богатейшей житницы в самом ближайшем будущем!" (Тутов А. В. История освоения Голодной степи. 1869--1917 гг.).


Вплоть до последнего времени, взамен этой культурной и планомерной работы, мы имели дело с сплошным недоразумением -- иначе нельзя назвать непрестанное препятствование (допустим, неумышленное) вселению на действительно свободные азиатские земли русских крестьян-землепашцев. Можно было бы думать о том, какой элемент подлежит водворению в крае, какие качества должны быть у переселенца-колонизатора... Но об этом и помину не было -- Туркестан закрывался для всех. Очевидно, что все и не шли на "закрытые" земли, а те, кто пренебрегал запрещением, имел либо крупные деньги, либо совсем ничего не имел и желал рисковать из последнего. Среднего, словом, типа переселенца здесь как будто бы не должно было быть -- по крайней мере в теории.

Как отразились на всех этих колонизаторах постоянные "удары судьбы", как они здесь акклиматизировались, как ныне устраиваются, и действительно ли способны создавать "новую" землю на туземных основах -- вот те многочисленные размышления и вопросы, которые не могут не волновать соприкоснувшихся с туркестанской действительностью.

И за этими мыслями время летит незаметно, -- и вот уж Голодная Степь -- станция в 100 верстах от Ташкента -- четыре часа скорым поездом.


С. М. Прокудин-Горский. Водокачка на станции Голодная Степь


## III. Контрасты Голодной степи


Станция Голодная Степь лежит в беспредельной одноименной равнине у пересечения с железной дорогой канала Императора Николая I.

Казалось бы, эта Голодная степь, расположенная в одной широте с Мадридом и Неаполем, но исключительно континентально, а потому и дающая такие, например, колебания температуры по Цельсию, как +63 и --29, должна была сразу поразить наблюдателя своей исключительной мертвенностью. В самом деле: чего, кажется, хуже здешних песочных пустынь, а смотришь -- названия их далеко не столь мрачные, обязательно почему-то красочные; с другой стороны, в девриеновском новом издании, посвященном описанию всего Туркестана, эта степь поясняется снимком буквально целого моря каких-то костей на фоне пустого пространства... И вдруг -- приятное разочарование, -- сравнительное, конечно.


Голодная степь абсолютно мертва и бесплодна лишь летом, когда весь травянистый покров буквально сжигается солнцем. Весною здесь обильные пастбища, привлекающие кочевые стада, причем остатки богатой растительности замечаются даже теперь (начало июля) в виде бесцветных и жалких былинок на фоне сплошной желто-серенькой глины.

И вот прежде всего именно этот, даже столь жалкий покров -- нечто вроде прически Железного канцлера -- выгодно отличает ландшафт Голодной степи по сравнению с "цветными" песками. Затем, здесь изредка все же виднеются люди, и притом, что важнее всего, именно русские, на привычных нашему глазу повозках. Наконец -- нельзя отрешиться от мысли, что Голодная степь заключает в своих недрах все данные, чтобы сделаться центром богатейшей хлопковой промышленности...


Н. А. Димо. Клубы перекати-поля (Malcolmia bungei) осенью в Голодной степи


Но возможно ли вообще превращение подобной, действительно неприглядной по первому взгляду пустыни в культурное и ценное поле? Такова ли на самом деле почва в Голодной степи, что капля влаги превращает ее в плодороднейший лесс? Оправдывает ли теория практику?

В том-то и дело, что Голодная степь -- это воистину местность контрастов. После серых пустынных пространств вы вступаете вдруг в область влияния прорытого "канала" и видите кипучую жизнь среди яркой и сочной природы. Это уже не фата-моргана, а создание русских людей, -- реальные поселки Духовское и Спасское, у самой станции железной дороги.

И пусть история развития этих поселков ответит на все ваши вопросы.


С. М. Прокудин-Горский. Переселенческий хутор в Спасском поселке


Духовское и Спасское -- типичные русские села, с тою лишь местной особенностью, что здесь почти вся земля поливается, а потому либо "обвалована", либо пересечена бороздами с постоянно текущей водой. Все благосостояние здесь зиждется на посеве хлопка, и вот как развивается тут эта культура: в селении Спасском, образованном только в 1906 году, на третий год жизни в поселке хлопок сеяли лишь одна десятая часть хозяев, а теперь восемь десятых, причем площадь посева хлопчатника приближается уже к трети всего посевного пространства, т. е. к наиболее выгодному соотношению. Уже здесь во многих хозяйствах введены сельскохозяйственные машины -- необходимый корректив к недостатку наемных рабочих; совершенствуется обработка полей, везде севооборот многопольный, -- словом, под влиянием здесь же лежащего и успевшего получить почетную известность в округе опытного поля, способы обработки земли уже значительно совершеннее нежели местные, т. е. освященные едва ли не тысячелетнею практикою. И в итоге -- 600 с лишним рублей чистого дохода на десяти десятинах надела. Казалось бы, весьма недурно для переселенца, т. е. здесь уже небольшого помещика, а все вода и вода... Благополучие, по общему правилу, -- полное.


"Новые" туркестанцы (фото из книги В. П. Вощинина)


Когда я впервые увидел эти туркестанские селения -- оазисы, исключительно живущие издалека проведенной водою и питаемые только ею, мне невольно пришла в голову мысль: а что, если вода не пойдет?.. Ведь может же быть такой несчастнейший случай, что магистральный канал вдруг засорится, случится какая-нибудь катастрофа, землетрясение, наконец, мало ли что. Что тогда будет со всеми полями, со всей этой чудесной растительностью? Помню, что кто-то из моих спутников по вагону спешил меня разуверить: системы-де очень простые, каждый мальчишка сумеет исправить, существуют веками, случаев не было...


А руины городов среди пустыней? А остатки незапамятной древности оросительных систем в той же Голодной степи? Отсутствие надлежащего надзора за всей вообще ирригацией?.. И уже здесь узнаю, что в 1910 году для новоселов того же Спасского в июле не хватило воды, что один из арыков, приспособленный для орошения 1200 десятин, мог полить только 600, что недостаток воды одно время здесь был постоянным явлением вследствие несовершенства сооружения канала Императора Николая I, которое производилось по туземному способу.

И вот казалось бы, что первая и главная обязанность правительства в отношении наших переселенцев на поливной земле в Туркестане, это -- в полной мере обеспечить их от подобных случайностей. И понятным теперь делается проведение нового канала в Голодной степи с тем, что старый в значительной мере утрачивает былое значение, и что система его восполняется и исправляется новым.


С. М. Прокудин-Горский. Часовня в Спасском поселке


Второе бедствие, сильно подорвавшее благосостояние жителей селения Спасского, как назло также в первые годы, это саранча, бороться против которой было почти невозможно. В 1908 году саранча уничтожила почти все посевы... Но, слава Богу, с каждым годом здесь ее все меньше и меньше. А рядом с этим в удачные годы столь огромная прибыль с хозяйства. Розы и тернии...


Церковь в пос. Спасском (справа школа)


Церковь, школа, больница. Странно и трогательно прежде всего видеть здесь, в самом центре издавна магометанского края, ослепительно сверкающий золотом крест, высоко уходящий в ярко синее небо. Каменный храм в память святителя Алексия сооружен только в этом году переселенческим управлением и является одной из лучших церквей и наиболее характерным явлением "нового" Туркестана... Школа, больница -- также переселенческие, обслуживающие, однако, всех в них нуждающихся -- до рабочих по прорытию канала включительно.


С. М. Прокудин-Горский. Приемный покой в Спасском поселке


Наконец -- тоже чисто русское дело -- упомянутое уже "опытное" поле, не только производящее опыты, но и проводящее в жизнь их результаты, т. е. такое, которое непосредственно учит поселившихся здесь земледельцев. Последнее особенно важно в Голодной степи, да и вообще в Туркестане, потому, что все вновь прибывающие всегда впервые встречаются с сельскохозяйственной местной культурою; более того, им мало известны вообще здешние климатические и почвенные условия, и, без авторитетного указания, много сил было бы потрачено даром. А главное заселение Голодной степи еще впереди и, таким образом, опытное поле должно будет явиться учителем многих поколений.


Окончательно проверенные результаты деятельности этого поля за тринадцать лет его существования уже сведены к тому, что определены наилучшие сроки посева и необходимое количество поливов хлопчатника, выяснена необходимость определенных удобрений, установлены рациональнейшие севообороты, доказана необходимость некоторых машин, введенных уже переселенцами, установлен нормальный расход воды на десятину, испытаны разные сорта хлопка и выяснены наиболее подходящие; доказана, к сожалению, невозможность разведения здесь больших плодовых садов, вследствие солнцеватости почвы, и произведены наблюдения над условиями содержания и разведения улучшенного скота в Туркестане, над условиями акклиматизации его здесь и предохранения от заболевания малярией и особым видом карбункула.


С. М. Прокудин-Горский. Опытное поле Министерства земледелия и государственных имуществ


Это, конечно, лишь главное, но говорящее достаточно ясно за то, что культурное значение опытного поля в Голодной степи чрезвычайно велико и значительно. Тем более что показательное влияние поля замечается не только на хозяйстве жителей близлежащих, собственно переселенческих, недавних поселков, естественно распространяясь и на остальные русские селения, устроенные у канала еще местною администрациею, -- но понемногу у русских начинают теперь заимствовать кое-что сарты... Так все больший и больший район приобщается к высшей культуре...


_________


Благодаря чрезвычайной любезности администрации по постройке нового канала, выезжаю из Спасского на автомобиле, имея в виду пересечь Голодную степь этим способом передвижения, и затем уже вновь сесть на поезд. Впечатление от этой поездки совершенно своеобразное.


Голодная степь натуральная (фото из книги В. П. Вощинина)


Представьте себе, прежде всего, жару в 47 градусов (по Реомюру) при абсолютнейшем штиле; затем, как я уже говорил, безграничную серую глину, гладкую как асфальт и ровную всюду как скатерть. Наконец -- 40-сильную "шайтан-арбу" ("чертову повозку"), бешено мчащуюся по этой равнине почти без всяких дорог, напрямки, со скоростью "минута-верста", -- и вы можете, при известном воображении, считать себя прокатившимися по Голодной степи.

При этом вы неминуемо наслаждаетесь стремительным "пожиранием" пространства, не обращая решительно никакого внимания ни на отсутствие кругом веселящего взор ландшафта, ни на жару, умеряемую быстротою, ни на пыль, умудряющуюся вас окутывать как-то подло, сзади и сбоку, ни даже на то, что у шоффера, как выяснилось, наступил пароксизм малярии, и что ваша жизнь, таким образом, достаточно явно в опасности. Вы упиваетесь только движением, быстрым как полет птицы, и только его ощущаете.


С. М. Прокудин-Горский. Конногвардейский мост на канале Императора Николая I


Полчаса, и в 25 верстах к востоку от Спасского поселок Конногвардейский -- будущий центр всего водного управления в Степи -- один из семи "старых" русских поселков, образовавшихся на поливных землях канала еще в девяностых годах, и один из самых зажиточных (после соседнего Романовского). Отсюда именно новый канал, идущий своей магистралью с юга почти параллельно со старым и разветвляющийся здесь на две ветви, начнет давать воду для орошения одной обслуживаемой части степи -- вдоль высокого берега реки Сырдарьи, и другой -- через Спасское к северо-западу.


С. М. Прокудин-Горский. Выпуск канала Императора Николая I из магистрального канала


Тут же старый канал, кажущийся совсем примитивным, но с зелеными, живыми берегами, тогда как грандиозные выемки нового пока безводны, т. е. безжизненны -- шлюзы в июле еще не открылись.


С. М. Прокудин-Горский. Канал Императора Николая I. Головной шлюз отвода "Царевна"


Вдоль нового канала -- так сказать, вверх по течению -- то в виду его готового русла, то сравнительно далеко от него, мчимся мы вновь по равнине.

С. М. Прокудин-Горский. Магистраль и глубокая выемка. Кият


Минуем селение Никольское и затем направляемся непосредственно к югу, к головным сооружениям каналов.


С. М. Прокудин-Горский. Никольский поселок с Кията против Лебединого озера


С. М. Прокудин-Горский. Никольский поселок. Общий вид


Кружным путем верст 50, и мы у выхода из Сырдарьи канала Императора Николая I.


С. М. Прокудин-Горский. Коксарайская плотина в голове канала императора Николая I. Прием из Сырдарьи


Если вам приходилось когда-нибудь видеть большие запруды у мельниц, то едва ли не то же и здесь. Ряд островков на реке, соединенных между собою плотинами, задерживают воду в протоке между островами и берегом, и таким образом вода загоняется в канал. Вот и вся система головного сооружения канала; деревянные сваи, простые регуляторы для впуска воды, опрокинутая лодка -- безлюдье. Это -- орошение туземного типа -- ирригация старая.


С. М. Прокудин-Горский. Царь-плотина. Общий вид сверху


Новое орошение возглавляется сооружением действительно грандиозным -- последнее слово русского инженерного искусства. Плотина, через которую ныне уж хлынула вода из Сырдарьи в новый канал, -- это огромная масса камней, бетона, железа, -- это массивная стена со множеством шлюзов для впуска воды, столь легко регулируемых, что простое движение рукою, и в канал не попадет больше капля. Пока вода еще не пропущена -- страшно высокой кажется эта плотина со стороны канала; со стороны реки -- обыкновенное преграждение.


Устройство головного сооружения Романовского канала


Недаром хозяева-инженеры с любовью поясняют детали: их создание не только прекрасно и прочно построено, оно -- лучший памятник здесь европейской культуре, достойная эмблема нового Туркестана. И это в полной мере сооружение русское, так как почти все строительные матерьялы -- песок, цемент, лес, антрацит и часть нефти -- доставлялись из центральных наших губерний, и даже берега днепровские представлены здесь прекрасным гранитом. Не говоря уже о том, что рабочими здесь были почти исключительно наши крестьяне.


Как раз при мне, в июле, спешно шли уже последние работы. На плотине недостает мелочей, украшений, и окончательно выравнивается дно головной части канала -- зрелище весьма любопытное. Работу эту производит железное чудовище "экскаватор", т. е. огромная землечерпалка, захватывающая в свой единственный ковш единовременно кубическую сажень земли и подающее эту порцию своим собственным хоботом -- краном -- на здесь же стоящие вагонные платформы. За 30 минут наполняется так целый поезд, в несколько десятков платформ, -- результат работы трех людей на машине.


Жизнь бьет ключом на постройке, энергии у строителей много, и не хватает одного лишь -- здоровья. Пребывание в течение некоторых лет близ воды, в банной почти атмосфере, при обилии гниющих камышей и гнездящихся в них комаров, заболевание малярией почти обязательно, и вот почему в лицах новых знакомых я вижу и излишнюю бледность, и лихорадочный блеск иных глаз... Однако, как теперь выясняется, нездоровая местность расположена лишь именно здесь, у головного сооружения, на всем же остальном протяжении канала, где и будут теперь оседать переселенцы, по опыту уже старых поселков, малярии не наблюдается.


С. М. Прокудин-Горский. Переселенческий хутор в Надеждинском поселке с группой крестьян


Кстати, о старых поселках. Побывать во всех мне не удалось, но, слышно, что живут в них крестьяне недурно. Однако чтобы не быть голословным, приведу здесь общую характеристику условий переселенческой жизни в Голодной степи, данную еще в 1903 году, казалось бы, беспристрастным и авторитетным исследователем: "...Есть полное основание утверждать, что в отношении естественных условий поселки в Голодной степи поставлены скорее в исключительно благоприятные для данного района условия: кроме поливных земель, в наделах этих поселков имеются естественные луга и тугаи, представляющие собою превосходный выпас для скота и частью используемые даже для посевов без искусственного орошения. В исключительно благоприятные условия поставлены, наконец, эти поселки в отношении заработков, благодаря непрекращающимся работам по сооружению ирригационных каналов, а также сбыта продуктов, в особенности продуктов животноводства..." [А. А. Кауфман. К вопросу о русской колонизации Туркестанского края. Отчет по командировке. Изд. Деп-та государственных земельн. имуществ. СПБ. 1903. Стр. 7].

Нечего и говорить, конечно, что в Голодной степи процветают и 12 сартовских селений, питающихся тем же старым, но русским каналом, на небольшой сравнительно площади (до 5 тысяч десятин, в общем).


_________


Осмотр всевозможных интересных вещей на канале занял порядочно времени, пролетевшего совсем незаметно, и уже поздно вечером, на том же автомобиле, меня доставили на станцию Хилково Андижанской ветки Среднеазиатской железной дороги. Таким образом, вместо душного томления в вагоне я провел поучительный день в гостеприимной Голодной степи.


Один из контрастов Голодной степи (фото из книги В. П. Вощинина)


И как благодарен я случаю, давшему мне возможность пересечь эту степь именно автомобилем. Потому, прежде всего, что проезд непосредственно вдоль живительной водной артерии заставил реальнее чувствовать те перспективы Голодной степи, которые предстоит осуществить именно русским, а затем и между прочим -- совершенно непередаваемо сильно ощущение контраста, который вы чувствуете, пролетая на этой "шайтан-арбе" мимо мерно идущих верблюдов, с недоумением на вас взирающих, мимо здешних туземцев-людей в их экзотических чалмах и халатах.


С. М. Прокудин-Горский. Голодная степь. Караван верблюдов, везущий колючку для корма


Встречная женщина спешит обернуться к вам спиной и опустить покрывало -- таков древний обычай, предписываемый шариатом; но когда вы пробираетесь по узкому переулку кишлака, т. е. селения туземного, и даете вдруг громкий гудок, -- вы обязательно увидите из-за какой-нибудь стенки личико молодой и веселой сартянки: любопытство превозмогло все законы.


С. М. Прокудин-Горский. Близ Самарканда. Этюд


А вечером, при полной луне проезжать древние кишлаки буквально одно наслаждение: все они построены так, что на улицу окон не видно, и вот вы мчитесь этим лабиринтом сверкающих лунными искрами таинственных глиняных стен, чувствуя скрытую еще для европейцев интимную жизнь за оградой. Тишина абсолютная -- лишь тявкнет случайно собака, да и та вмиг сконфузится, смолкнет...

Каким неприглядным показался мне после этого вагон, хотя бы и пульмановский!


## IV. На восток от Андижана


Лучше всего и поэтичнее всего был воспет Андижан -- теперешний уездный город Ферганской области и конечный восточный пункт Среднеазиатской железной дороги -- еще в XVI веке знаменитым султаном Бабуром, завоевателем Индии и основателем империи Великих Монголов, сделавшим этот город даже столицей для всей Ферганы.

В самом деле, подумайте: по словам султана Бабура, Андижан, помимо общих прекрасных условий, славился дивными фруктами, особенно грушами -- "лучшими в мире", а также дынями и виноградом; дичи в окрестностях водилось огромное множество, особенно жирных фазанов; последние были так велики, что четыре человека не могли справиться с одною ногою фазана!..


Не без некоторого священного трепета подъезжал я к столь чудесному месту... Но да простит мне Бабур: Андижан -- городишка прескверный, по крайней мере с точки зрения современного европейца-туриста.


Он, как и всякий здесь город, состоит из двух частей -- туземной и русской, с населением в пропорции 40:1. В старом городе, к удивлению, ни одного памятника старины, в новом -- абсолютно ничего замечательного, кроме отвратительных гостиниц со столичными ценами, еще удваиваемыми, по слухам, в сезон, т. е. осенью, когда съезжаются сюда представители фирм из Москвы и совершаются хлопковые сделки.

Пыль, жара страшная. Ищу хваленые фрукты -- пожалуйте на туземный базар, где грязь до того возмутительна, что сначала отказываюсь от всякой покупки. Постепенно, однако, привыкаю и к этому, слегка утешаясь сознанием, что палящее солнце хоть немного дезинфекцирует, и в результате накупаю и груш, и винограду, и персиков. Любопытная подробность: купили вы фруктов и несите, как знаете; в лучшем случае вам дадут "листик" бумаги. За бумажный мешок плата особая...


Андижанские груши (в июле) -- одни из худших на свете (быть может, осенью совершенно обратно); виноград -- значительно "ниже среднего" качества, но что действительно вкусно и совершенно своеобразно -- это местные персики, некрупные, с белой кожицей, до того нежные, что пятиминутное лежание на блюде уже дает отпечаток... Этот фрукт великолепен воистину.

Нечего и говорить, что о фазанах теперь нет и помину; по крайней мере в русских гостиницах. Словом, данные XVI века нужно вообще признать устаревшими.


Главное современное достоинство Андижана заключается, по-моему, в том, что, не считая, конечно, его значения в хлопковой промышленности, отсюда очень удобно продолжать путешествие: каковы бы ни были цели последнего, вы можете удовлетворить любую, следуя из этого города -- центра дорог -- в разные части Ферганы, в Семиречье, на Памир и в Кашгар, не считая ближайших экскурсий.


При всем том, уехать из Андижана весьма затруднительно, если, конечно, вы не хотите это сделать шаблонно, т. е. по железной дороге, на запад. Первый вопрос -- в лошадях, и в обеспечении дальнейших запряжек. Дело в том, что здесь не существует никакой земской почты, никаких обязательств со стороны кого бы то ни было доставлять лошадей даже чиновникам. И вот вам грозит перспектива, доехав благополучно до какого-нибудь кишлака верст за 300, либо зазимовать в последнем, либо выложить едва ли не сотню рублей за доставку до ближайшего, хотя бы в 20 верстах, следующего. И примеры, подобные этому, хотя и не столь безнадежные, бывали здесь вовсе не редко, как назло, с людьми самыми бедными.

Иное дело -- ехать "с содействием", когда о вашем проезде предупреждаются волостные старшины, на которых и возлагается забота по отысканию лошадей и повозок. Тогда благополучность путешествия более или менее обеспечивается, и вам остается только благодарить местную уездную администрацию за любезность, справедливо оказываемую, по-видимому, часто и многим. По крайней мере, подобным "содействием" и я успел заручиться.

Три часа дня. Солнце палит невыносимо, на улицах Андижана пустынно, и вот, пока на извозчике, уезжаю к востоку, по направленно к ферганским отрогам, белеющим где-то вдали своими снеговыми вершинами. Говорят, там есть русские люди, типичные туркестанские переселенцы, на излишках киргизских кочевьев, -- будто там именно, вдалеке от железной дороги и городских поселений, интереснее всего наблюдать образование "нового" Туркестана...

Дорога, несмотря на жару и на пыль, чрезвычайно приятная и интересная. Вы едете сплошными аллеями тополей и карагачей (собственно "черного дерева" -- вяза), все время как бы одним кишлаком; промежутки между жилищами почти незаметны, и лишь изредка какой-либо бугор резко делит два крупных селения. В этом случае с возвышения открывается вид буквально великолепный, так как бесконечную зелень кругом окаймляют огромные горы. Справа, на юге, параллельными грядами, вздымающимися подобно гигантским кулисам, возвышается Алайский хребет, отдельные снеговые вершины которого значительно выше Монблана. Прямо, на востоке, и слева -- на севере -- снеговые вершины ферганские, и кажется, будто все это близко -- рукою подать.

Сами по себе кишлаки попадаются с прекрасными зданиями, конечно, в туземном стиле -- все внутрь, а наружу лишь стены. Женщин не видно, или встречаются редко, подобные теням, с черными, конского волоса, сетками на головах, мужчины же все -- в чайханах, т. е. в местных открытых трактирах, где подается исключительно чай, и где, сидя по-турецки на широких подмостках, сарты умудряются проводить целые дни в самую страдную пору. Таких чайхана в каждом кишлаке несколько; тут совершаются сделки, это клуб для туземного жителя, гостиница -- все, что хотите.


Полное отсутствие естественной влаги, а наряду с этим -- всюду вода и вода в широких и узких арыках, проведенных по всем направлениям, причем ее не жалеют туземцы -- по крайней мере дорога неустанно поливается из обочных канав. В общем, ландшафт совершенно особый, яркий по краскам, стильный. Иные сюжеты и группы удивительно напоминают библейские, но вот из-за поворота вылетает в чалме и халате сарт на... велосипеде, и со звонком быстро катит куда-то. Все обаяние Востока пропало...

На исходе первого перегона, когда солнце уж начало сильно склоняться к западу, жара спала, а воздух сделался особенно прозрачным и чистым, далеко впереди нам навстречу показалось человек десять всадников. Приближаются полным карьером, совсем вдалеке еще спешиваются, и лишь один продолжает скакать сломя голову. Все ближе, ближе, и только перед самым моим экипажем также слезает с коня -- толстый, как бочка, пожилой и почтеннейший сарт. Оказывается -- это сам волостной управитель, получив бумагу об оказании "содействия", долгом счел встретить меня на границе своей волости и проводить до другой. Все остальные -- джигиты, т. е. конвой, -- исключительно для почета проезжему. И вот, после первых приветствий, мы уже едем с эскортом, один вид которого заставляет всех встречных издалека еще останавливаться, складывать по-восточному руки и низко склоняться в поклоне... Ни дать ни взять путешествие султана Бабура!


В Курган-Тюбе -- кишлаке, до которого нанят был андижанский извозчик, в ожидании лошадей делаю честь дастархану -- угощению из фруктов, изюма, орехов, и любуюсь наступлением вечера. Первое удовольствие -- на голодный желудок -- весьма своеобразное; второе, зато, абсолютное. Вся западная половина неба, после заката солнца за фиолетово-серые горные кряжи, становится все желтей и блестящее, переходя постепенно к зениту в светло-сиреневый тон; другая половина небесной чаши -- сиренево-розовая, -- и горы с каждой минутой чернее. Но вот медленно всходит луна, и снега на вершинах начинают поблескивать: картина замечательная, в своем целом, так бы и не оторвался от ее созерцания.


Группа сартов в кишлаке Курган-Тепе Андижанского уезда


Однако же через какой-нибудь час я и думать забыл о красотах природы, настолько не считал обеспеченным свое возвращение на родину...

-- Переправа через Карадарью! Еще задолго до этой речки, берущей свое начало на Ферганском хребте и образующей потом Сырдарью, нам был слышен будто шум водопада, и ощущалось особая свежесть. Шум постепенно усиливался, и вот моя повозка уже громыхает по камням, заменяющим здесь наши речные заливные луга. Страшно широкое место захватывает Карадарья -- "черная речка" -- в своем половодном движении; едва виден бывает тогда противоположный берег, а затем, мало-помалу, поток уменьшается и обнажает с боков громадные, занесенные Бог весть откуда булыжники. Ехать по ним -- сущее наказание, идти еще хуже, но главное все -- впереди.

Совсем стемнело, когда мы подъехали к самому берегу речки, и я почувствовал, именно скорее почувствовал, а не услышал или увидел, ее стремительность. Ощущение такое, что под вами все движется -- очевидно, иллюзия, внушаемая слуховым воспринятием того, как действительно шуршат и трутся друг о друга влекомые камни, как бурлит между ними вода и обтачивает. Сейчас уже не половодье, но огонек на другом берегу еле видится -- извольте-ка переправляться...

Как? -- Отдавайтесь в полное распоряжение сартам, что-то между собою лопочущим, возящимся с какими-то лошадьми, что-то налаживающими. И эти сарты сделают следующее.


Они заставят вас взлезть на арбу, т. е. на примитивнейшую двуколку с саженными колесами, ухватиться руками за толстый канат, ибо иначе вы сразу же свалитесь в воду, и совершенно голый туземец, верхом на коне, запряженном тою же самою вашей арбою, с воплем "Алла!" двинется с вами в пучину...

Лишь только колеса арбы спустились основательно в воду, вас начинает бросать несколько больше, чем вы бы хотели. Поток вас несет непосредственно вниз по течению, лошадь идет накосую, и платформа-арба, под которой все движется, трещит и трясется по всем направлениям. Вы смотрите в одну точку вперед, стараясь сидеть хладнокровно; вы чувствуете, однако, что еще немного, голова закружится, и вы не усидите, как ни вцепились в канат; лошадь уже не идет, а подпрыгивает, полузадушенная, повозку еще больше относит, -- азиат кричит как ужаленный, вы сознаете кругом вас хаос и абсолютное отсутствие помощи...

Я лично был крайне доволен, когда кончилась эта "стильная" переправа, и меня сняли с арбы с перетертыми до крови руками...

А между тем не хотелось потом уходить от реки, до того великолепна она в лунном сиянии, бурная, переливающаяся мириадами искр, ворочащая страшные тяжести. И, вероятно, мое восхищение разделяло немало туземцев, расположившихся в чайхане тут же, на берегу под огромными ивами, и живописно дополнявшими общую картину.

Но нужно следовать дальше, а лошадей и повозки все нет. Оказывается, что лучшие лошади и, главное, все экипажи пошли только что "под губернатора", и "содействие" здесь уж бессильно, так как в отъезде и власти. С неимоверным трудом объясняемся по этому поводу с каким-то не то старостой, не то десятником, и в результате садимся в арбу, на этот раз уже крытую, и так обрекаем себя на 15-верстное, до ночевки, трепание.

Боже, до чего томителен и жесток этот туземный способ передвижения! Три с половиной часа мы протащились шагом, с негодованием отвергая всякую попытку возницы ускорить движение до рыси и тем нас разбить окончательно; но наконец мы в большом кишлаке -- Джелалабаде, ярмарочном центре для всей округи, и месте, в частности, нашей ночевки.


Джелалабад расположен в долине Кугарта -- одного из притоков Карадарьи, в местности уже достаточно возвышенной, замечательно красивой и выигрывающей уже потому, что смотреть на нее можно и сверху.

А именно, у самого Джелалабада возвышается небольшая гора -- около 4.000 футов над уровнем моря -- на которую необходимо подняться, так как на вершине этой горы находятся известные в крае теплые и холодные серные и железные источники, привлекающие множество туземцев для пользования купанием и поклонения гробнице туземного пророка Иова (Хазрет-Аюба). По преданию, этот пророк исцелился от проказы именно здешними водами, а после того здесь же скончался.

Воздух и природа на вершине горы восхитительные, с обрыва же наверху, близ которого и находится могила Аюба, открывается дивный вид на долину -- всю золотисто-зеленую, с бесчисленными группами пирамидальных тополей, с серебряной лентой посредине -- Кугартом, -- и на далекие Арысланбобские горы. Даже для одного этого стоило сюда подниматься, но есть еще здесь, как оказывается, и другие любопытные вещи. Например, священный камень для женщин, почему-либо детей не имеющих. Стоит этот камень ребром, продолговатый и плоский, на особом большом пьедестале, окруженный стенами, как гробница пророка; всякой больной разрешается, за известную мзду здешним муллам, сесть верхом на него и молиться... Масса паломниц стекается к этому камню, и, говорят, помогает...

У целебных источников устроен военный лазарет, и вообще, кроме туземцев, здесь немало русских больных, а потому и пользование купаньями обставлено некоторыми удобствами, хотя и далеко не достаточными. Ванное заведение, во всяком случае, есть, и содержится оно достаточно чисто. Говорят, что совсем в скором времени к Джелалабаду будет подведена железная дорога. Тогда, надо думать, на этот туземный курорт будет обращено должное внимание, и, быть может, он расцветет и прославится.

А вид, повторяю, на долину Кугарта такой, что за "днепровские дали" обидно.

Спустившись с горы, направляемся вверх по долине, но уже не сплошными селениями, а дорогой, обсаженной вязами. Сначала это прекрасная аллея, но чем дальше, тем деревья становятся реже, и виднеются короткие пни: кто-то рубит здесь эту местную ценность, старательно культивируемую сартами. Неужели киргизы, ибо мы въезжаем на их территорию?..


## V. Русский центр в Фергане


История появления русских в Кугартской долине, обнаруживая характерный черты общей туркестанской колонизации недавнего прошлого, имеет, однако, свои особенности и заключается в следующем.

После подавления Андижанского восстания, туркестанская администрация сильно призадумалась над усилением русского элемента в крае, и элемента не городского только, но главным образом сельского. Это было в конце девяностых годов, когда "легче верблюду было пройти чрез игольное ушко", нежели легальному переселенцу водвориться на полях Туркестана, за полным официальным отсутствием свободных казенных земель. Но вопрос был поставлен достаточно остро, колонизация Андижанского уезда нашими крестьянами признавалась уже теперь "одною из мер, направленных к предотвращению в будущем проявления мятежных стремлений среди туземного населения", и вышло так, что вдруг сартовское Сузакское общество при поземельно-податных работах отказалось от тысячи с лишним десятин земли, расположенной вдоль берега реки Кугарта...

Таким исключительным случаем в практике поземельно-податных учреждений -- нахождением свободной земли -- немедленно, конечно, воспользовались, и в 1899 году здесь основан был первый русский поселок, а в 1900 -- второй, частью из крестьян, проживавших раньше в соседней Сырдарьинской области, частью же из запасных солдат местных войск и только что пришлых переселенцев. Земля была прекрасная -- наполовину поливная, наполовину богарная, т. е. орошаемая естественной влагой, дождями, -- и слух о подобном событии быстро разнесся не только среди русского населения края, но и далеко за пределами Туркестана.

Прежде всего, конечно, этим были смущены переселенцы особого типа -- срывающиеся с любого места по первому же, хотя бы и вздорному, слуху о необыкновенной привлекательности какого-нибудь "зеленого клина", "китайской щели", или неведомого острова на Аральском море "около самой низации" (колонизация!). Привыкнув к скитаниям из поселка в поселок, побывавшие едва ли не во всей Азиатской России и нигде не ужившиеся, эти своеобразные номады-искатели нового золотого руна одни из первых явились и в долину Кугартскую -- к счастью, немногочисленные. За ними стали здесь оседать бывшие местные солдаты-запасные, и, наконец, тяжелым обозом потянулись "настоящие" переселенцы, ищущие земли для работы и хлеба, вызванные, быть может, даже и письмами водворенных.

Вся эта куча людей пришла в Фергану к тому времени, когда упомянутое исключение из общего правила, в виде "свободной" земли, было совершенно исчерпано, когда первое впечатление от восстания прошло, и когда мест для русских в долине официально уж не было: в начале девятисотых годов. Тем не менее даже сам губернатор говорил вновь прибывшим, что земли в натуре имеются, и, действительно, в той же долине им указывались богарные площади. Переселенцы, ничтоже сумняшеся, занимали "разрешенные" земли, понемногу их обсеменяли, строили хаты и службы, словом, начинали обживаться и на судьбу не роптали. До тех пор, однако, пока не оказалось, что осели они на киргизской (формально) земле, и что "хозяева" заявляют претензии.

Некоторые крестьяне стали платить небольшие суммы за пользование, другие, победнее, отказались, -- третьи начали спорить. В результате многочисленных дрязг, губернатор в 1907 году стал просить высшие власти принять меры к прекращению дальнейшего наплыва в Ферганскую область крестьян из России [Данные по колонизации Кугартской долины взяты главным образом из служебного отчета Н. А. Гаврилова "Переселенческое дело в Туркестанском крае" (СПБ., 1911 г.)], но вместе с тем находил нужным и устроить самовольно обжившихся.

Последних оказалось в трех уже вновь возникших поселках 453 семьи -- около 2200 душ обоего пола, из коих, правда, лишь 825 семей имели право [Замечательно то, что при всей едва ли не герметической закупорке Туркестана для переселения, в соответствующих случаях все же применялся закон, определявший права на переселение в означенный край. Для этого нужно быть, например, православным, крестьянином и т. д.] на водворение; что же касается до оформления их земельных отношений к киргизам, то было решено приобрести необходимую землю. Но так как купить таковую, считающуюся казенною собственностью и состоящею лишь в пользовании у киргизов-кочевников, для той же казны представлялось немыслимым, то придумано было иное. А именно, за уступку 6.300 десятин, уже занятых переселенцами, киргизам казною было заплочено 136.000 рублей, зачисленных за переселенцами в качестве беспроцентного долга -- ссуды на домообзаводство. Таким образом, за право остаться на казенной земле крестьяне должны были уплатить по 20 рублей с десятины, не приобретя на эту землю никаких больших прав, нежели переселенцы повсеместно, т. е. получив ее лишь бессрочное пользование.

И все, конечно, на это пошли, так как слишком много здесь было уже затрачено энергии и даже денег, -- слишком невыгодно было бы вновь сниматься с освоенных мест.

Так образовались селения Ивановское (бывшее Кок-Янгак), Михайловское (бывшее Джиригитал) и Дмитровское (бывшее Таран-Базар) -- первое в 15 верстах от Джелалабада, соединенное с ним аллеей из немногих остающихся вязов...

Около этой дороги посевы уже не хлопчатника, а самой обыкновенной пшеницы, кубанки; нет уже бесконечных арыков, -- Россия да и только, если бы не горы с обеих сторон, да не встречные азиаты на лошадях и на осликах.


С большим удовольствием подъезжаю к Ивановскому -- будто на родину возвращаюсь. Издалека -- огромная группа деревьев, а ближе... -- и уже летит наша пара (увы -- не тройка) по широкой и тополями обсаженной улице русского села в Туркестане. Сразу вижу, благодаря воскресению, массу народа -- смешанную толпу лиц, наречий, костюмов. Тут и малороссийская плахта рядом с "немецкою" кофточкой, и хохлацкие шаровары "шире Черного моря", и едва ли не рейтузы в обтяжку, рубахи, пиджаки, сарафаны, картузы, бараньи шапки. Действительно, кого только нет в здешних селениях: великороссы и мордва с Поволжья, малороссы из Воронежской, Харьковской и Полтавской губерний и Новороссии, сибиряки и всякий иной люд, сошедшиеся с разных концов России и только случайно здесь рядом осевшие.

Эта этнографическая пестрота населения, бросающаяся в глаза даже теперь, после десятка лет совместного жительства, на первых порах, как пришлось тут же выяснить, вызывает известные трения; но, основанные обычно на разных местных привычках к хозяйствованию, эти трения здесь даже небесполезны: под влиянием одинаково для всех новых условий разность навыков мало-помалу сглаживается, и благодаря именно разностороннему коллективному опыту скорее достигается усовершенствование местной культуры, а с тем вместе и благосостояние засельщиков.

Внешнее впечатление от первого селения -- Ивановского -- отличное. Расположено оно на поливной земле -- отсюда и обилие растительности, усадьбы просторные, с очень большими дворами, с хорошими почти везде хозяйственными постройками, с нередко крытыми железом домами. Бросается невольно в глаза тот доныне еще мало известный в Центральной России крестьянский "простор", который вообще на окраинах составляет непременное правило для всех старожилов и для переселенцев даже среднего типа. Поэтому и Ивановское раскинулось на огромное пространство. Впрочем, такой протяженности причиной и то обстоятельство, что со времени наделения землею -- в нем число семей увеличилось больше чем вдвое. За пять лет прирост едва ли естественный!

Это -- необходимое наслоение в каждом мало-мальски удобном для жизни селении в колонизуемой местности, особенно если она "закрыта" временно для переселения. Крестьянин идет, ищет свободной земли, -- нигде не находит. Куда преклонить ему голову, да еще на чужой стороне? А тут вдруг православный поселок. Примите, ради Христа! Изволь, но за хорошие деньги (100--300 р.)... А не может платить -- и живет батраком либо арендует у кого-нибудь землю или, наконец, с отчаяния пашет очевидно чужую -- авось сойдет как-нибудь. И бывает, что "сходит", вообще же многие села делают себе таким образом из допринятия новых прибывших значительный источник дохода, в ущерб, конечно, общей земельной обеспеченности. Так и в Ивановском: раньше в среднем по 18 десятин на семью, а теперь только по 8 и 9, при одной поливной десятине на двор.


Довольство переселенцев -- примерное. В самом деле: первые годы целинная десятина давала под дождь свыше 100 пудов пшеницы; теперь урожайность уменьшилась, но все же "жить можно", как не без удовольствия заявляют ивановцы, почти поголовно уже разбившие пасеки, садики; многие заводят коров, ибо луга здесь совершенно альпийские, вообще же скотоводство здесь в моде, и крупного скота штук 8--9 уже теперь приходится на хозяйство. Некоторые, что побогаче, арендуют у киргиз десятин 20--30 покоса или даже земли для посева, причем делается это не вследствие малоземелья, а потому, главным образом, что свободной киргизской земли кругом еще очень много, что на нее арендные цены крайне дешевые, а прибыль очевидно большая, так как хлеба в Туркестане почти не сеют и продать его можно здесь дорого. Правда, такое положение вещей нельзя признать совершенно нормальным, так как следствием подобной аренды естественно может явиться привычка связывать увеличение доходности хозяйства с распространением его на поверхности, а не с улучшением качества, -- но особой беды в этом, кажется, нет, так как аренда, например, сенокосной земли свидетельствует о промышленно-скотоводческой предприимчивости переселенцев, обладающих уже даже ныне хорошими по качеству овцами... При этом, понятно, никто не беспокоится, что подобные арендные сделки формально ничтожны, ибо в Туркестане киргизы сдавать в наем свои земли не могут. Аренда везде процветает, и свято везде блюдутся ее условия, но уже теперь чувствуется неудобство такого порядка, а также и того, между прочим, что купить землю у киргизов нельзя, а у сартов -- далеко и слишком дорого.


Посещаю молитвенный дом (церковь еще не построена), захожу к отдельным хозяевам, смотрю их усадьбы, посевы. Слава Богу, домашнее обзаведение несравненно достаточнее, нежели было на родине, и сильно скучают лишь женщины... А между тем в короткой истории селения Ивановского уже были такие моменты, когда крепко задумывались над судьбою и старики, и самые смелые пионеры-хозяева. Это -- в первые годы по образовании поселка, когда жизнь еще не вошла в колею, когда здесь сразу же оказалось немало беспокойного элемента -- из тех, что ищут "зеленого клина", но к труду совсем равнодушны. И лишь время, да большинство односельцев, совсем противуположного склада, сделали в конце концов то, что почти уже все подобные типы либо ушли уже подобру-поздорову (90%), не найдя здесь сочувствия праздности, либо взялись "за ум" и теперь уже "люди как люди". Но беспокойства и последствий немало: и водка пошла продаваться, и те деревья, что мы видели срубленными, дело "озорства" таких лиц, и много всяких других вредных явлений...

Но не будем спешить с заключениями. Остановимся пока лишь на том, что теперь почти все здесь народ трудолюбивый, хороший и... звонко вдруг вечером раздается малороссийская песня, невольно переносящая мыслями в далекую, родную Украйну...


В 12 верстах вверх по долине знаменитое еще недавно пьянством селение Михайловское -- тоже начинающее богатеть и остепеняться село. Оно расположено около самых "бугров", переходящих непосредственно в горы; крестьяне здесь еще с большими средствами, фруктовых садов уже много, железные крыши не редкость, скотоводство хорошо развивается. И если вы в состоянии не обращать внимания на пьяных "по случаю праздника" и на отдельные личности, то впечатление от этого села с прекрасной вновь строящейся церковью у вас останется самое радужное, так как, помимо всего прочего, богара здесь оказалась особо удачной, и урожаи под дождь превосходные.

Однако зато водный вопрос приобретает здесь известную остроту, так как за последний ряд лет крестьяне селения Михайловского стали ощущать недостаток в воде для полива усадебных мест и собственно поселочных надобностей. Между тем орошающие поселок родниковые воды признавались до сих пор совершенно достаточными, ибо свободно могли поливать 56 десятин огородов и пополняли ежедневно с избытком специально устроенные водоемы для питьевого довольствия. И вот теперь только выяснилось, что, непривычные к экономному обращению с водою, сами же крестьяне Михайловского едва себя не наказали серьезно... А именно, установив самовольно на отводе от одного родника три водоналивные мельницы, и вообще крайне неряшливо обращаясь с гидротехническими сооружениями, что и вызвало, сверх всего, загрязнение головных родников.

Урок этот михайловцы, кажется, поняли, и уже ими самими принимаются меры к предотвращению подобных "случайностей". Не обошлось, конечно, и здесь без участия уже известного нам элемента...


Еще восемь верст к северо-востоку, и в конце Кугартской долины, где горы стеснили ее с обеих сторон, оставив узкую пропасть для речки, расположен третий старожильческий поселок -- Дмитриевский (бывший Таран-Базар), откуда, между прочим, идет прямой путь в Семиречье. Протянулся этот поселок в одну длиннейшую линию, живут крестьяне неплохо, есть очень хорошие пасеки, и вообще тот же тип, что и первые два поселения.

Непосредственно к усадебной оседлости Дмитриевского примыкают постройки самовольцев, недавно еще поселившихся на новом переселенческом участке Любино, причем обращенные фронтом к горам усадьбы тянутся одной непрерывною линией на протяжении до четырех верст. Этот поселок, заключающий в себе 114 крестьянских дворов, орошается и обеспечивается в питьевом отношении восемью родниками, а почва, климат и рельеф участка тождественны с таковыми же поселка Михайловского и вообще Кугартской долины.

Однако быть уверенным в столь же блестящем развитии этого новорожденного поселка, к сожалению, нельзя, -- и вот почему.

По ходатайству киргиз ближайшего аульного общества, им отведен уже отруб в верховьях тех родников, которые питают Любино, и даже частью Дмитриевское, причем, несомненно, киргизы не преминут основаться зимовками именно у этих верховьев. В этом случае весьма значительная доля воды потребуется для одного только водопоя скота, и тем могут быть обездолены поселившиеся ниже крестьяне. Затем, естественно ждать, что, занимая верхнее положение, киргизы захотят завести и поливные посевы... Наконец, как уследить за скотом, чтобы последний не погубил насаждений, не забирался в родник, в канаву, и тем не портил бы воду, которую в конечном итоге должны будут пить ниже сидящие русские? И хорошо еще, если воды этой хватит...

Но о Любине и о киргизах достаточно, так как впереди будут поселки типичнее.

Здесь же, перед путешествием дальше, отметим для памяти то, что старожилые (однако двадцатого века!) поселки Кугартской долины -- как нами посещенные три, так и пять остальные, -- успев за короткий период не раз переменить свою внешность в смысле замены одних новоселов другими, только теперь вступают на путь действительно прочного обживания, рентабельного приспособления к местным условиям, -- освоения туркестанской поверхности вглубь.

И еще учтем здесь то обстоятельство, что пятнадцать лет назад в этой долине и вообще в этой местности не было ни одного русского жителя, что при действительно блестящих возможностях, открываемых нам Туркестаном, где всякая пядь земли -- золото, все пространства кругом пустовали, и лишь изредка по ним прогонялись стада...

Теперь каждая десятина в округе имеет своего обладателя. На юг от Кугартской долины, на восток от нее и на север -- лесостепь, луга и субальпийская зона на горных плато и в предгорьях -- уже заняты нашими переселенцами, отнюдь не стеснившими при этом киргизское пользование, но внесшими, напротив того, необходимую экономическую ясность в представления туземцев о земельном просторе. В какие-нибудь два-три года при содействии переселенческой организации ожил этот маленький центр Ферганы -- хлебный и промышленно-хозяйственный, -- необходимое дополнение к хлопку, и потому не менее ценный. И этот новый клочок Туркестана образовался столь быстро и крепко как потому, что в Кугартской долине были уже поставлены первые русские вехи, так и потому, между прочим, что здесь именно интенсивно производились работы по отграничению киргизских излишков, и таким образом сразу подготовлен был официально свободный переселенческий фонд.

Однако, к слову сказать, заготовка этого фонда за жизнью все же не поспевает, и массы русских засельщиков продолжают жить кругом самовольно...


## VI. Поселки предгорные


Еще в поселке Михайловском, когда я беседовал с старостой, мимо нас проскакала по улице самая настоящая европейская амазонка "со шлейфом" -- молодая особа на дамском седле. При виде подобной "культуры" я был удивлен чрезвычайно, и получил объяснение, что это дочь местного немца -- известного кругом пчеловода, живущего по ту сторону речки, к востоку верстах в двадцати.

Там, как оказывается, поселились и наши крестьяне, -- без всякой за это доплаты, не в пример кугартским соседям, и даже бывший артист -- Московской, как кажется, оперы...

Немец, крестьяне, актер, да еще в роли переселенца, -- слишком заманчивая "комбинация колонизации", и, конечно, из селения Дмитриевского направляемся прямо туда.

После стольких верст в экипаже, с удовольствием сижу на седле, недоумевая, впрочем, пока, почему нужно именно здесь ехать верхом, каких-нибудь 4 версты до Солдатского -- ближайшей цели нашей экскурсии -- по хорошей и ровной дороге. И кроме того, с проводниками -- крестьянами "потусторонними"...

Но стоило нам подъехать к Кугарту, и я уже не удивлялся. Представьте себе пропасть глубиною в 50 сажен с почти отвесными стенками, а внизу мчится какой-то сумасшедший поток, называемый ошибочно речкой, с подобием мостика через него из нескольких тоненьких жердочек. И здесь именно нужно переправляться...


Правда, тропа для подъема и спуска образовала собою зигзаг и таким образом получилась "отлогость", примерно градусов в 40; правда, лошади были наезженные, и лишь сравнительно редко из-под их ног срывались и летали куда-то вниз камни, -- бесспорно, опытными были и проводники, усердно вначале крестившиеся, но для людей непривычных даже такие гарантии не обращают этот спуск в удовольствие.

Особенно в первый момент, когда ваш конь ступает непосредственно в пропасть и сразу начинает сползать, между тем как взглянуть на дорогу представляется совсем невозможным: по крайней мере мне лично казалось, что голова уже кружится, а кстати и седло подается вперед, значит, грозит оборваться...

Но вот медленно съехали, стали. Отдыхают и люди, и лошади, сердце бьется не совсем равномерно. И уже пустяком, по сравнению, кажется переезд через мостик, на который в обычных условиях не ступил бы и одною ногою. Теперь же, в предчувствии новых мучений подъема, решительно отвергаю предложение проводника сойти с лошади -- "не ровен час -- мост не удержит", и еду верхом через жерди, положенные без всяких подпор и танцующие в это время какой-то отчаянный танец. Впечатления почти никакого!

Зато подъем -- хуже спуска, так как теперь больше боишься за лошадь, видишь, с какими страшными усилиями она выкарабкивается, а назад оглянуться не смеешь, и только цепляешься за седло и за гриву, чтобы не полететь вниз без лошади. До "той стороны", казалось, рукой подать, а переправлялись мы около часа. И первый вопрос, мною заданный у поселка Солдатского, был о том, нет ли обратно другого пути. Но сюда и отсюда проехать возможно только одной переправою, и, таким образом, предстоит обязательно еще раз испытать ее прелести.

Поселок Солдатский образован, как и все остальные, на отрезках от киргизского пользования и заселен переселенцами, большею частью "арендовавшими" здесь же раньше посевы и пастбища, или просто спокойно и даром сидевшими на землях, считавшихся кочевыми и до сих пор бесхозяйных. Но после оформления самовольного переселения и распределения между населением наделов, таковых не хватило на наличные души, и многие из них оказались в худшем нежели раньше положении, оставшись уже на официально выясненной "чужой" земле, и лишенными всяких иллюзий. С другой стороны, однако, такое положение вещей дало возможность переселенческой организации выбирать крестьян для Солдатского, во избежание повторения примеров поселков, устроенных раньше без всякого разбора засельщиков, и потому с трудом развивавшихся. Однако на участке Солдатском подбор по качеству труден, ибо все переселенцы одинаково достойны устройства: чтобы перебраться сюда через пропасть, нужно было много здоровой решимости, и это одно обстоятельство обусловило хороший состав.

В числе первых счастливцев, получивших казенную землю, оказался и артист русской оперы, и вот господин с театральной фамилией сделался местным помещиком. Кажется, ему отведен здесь "дворянский" участок, десятин приблизительно в 70, -- кажется, понятие о земледелии этот певец имеет достаточно смутное, но носит он форму чиновника, очевидно, без права на это, и требует особого уважения и необычных переселенческих льгот со стороны администрации; получая же справедливые отповеди, вечно жалуется на нее первому встречному, и строит... воздушные замки. Мое знакомство с ним, к сожалению, не состоялось -- он с претензией на одного из чиновников только что отбыл в Ташкент. А тем временем от местных крестьян, оставшихся ныне за флагом, пришлось выслушивать невыполнимые просьбы о ничтожном хотя бы наделе. Предлагают им, за сплошным заселением участка, перебираться куда-то на другие отрезки, а всем хочется именно здесь основаться. Обыкновенная история при ликвидации самовольства.

Хорошо жить в Солдатском! Так, по крайней мере, утверждают крестьяне, хотя село еще даже не закончено стройкою. Больно земля хороша, лесу много, -- климат превосходный, ягода, дичь и луга... Действительно, это уже не оранжерейная местность, уже не долина, но приближение к настоящим горам, фауна и флора предгорий -- 4.500 футов над уровнем моря при благоприятнейшем общем местоположении в смысле защиты от засушливых ветров, что, в связи с толстым слоем плодородных перегнойных почв, делает Солдатское естественной житницей Андижанского уезда.

Нисколько не убоявшись головоломных препятствий в виде обрыва и стремительной речки, как бы стороживших богатства участка, на него прибыл и сел -- простой киевский, воронежский и полтавский крестьянин... Волоком перетащил через пропасть жену, детишек, кой-какие орудия, и стал делать опыты разных посевов. И вот, эти опыты сразу же выяснили совершенную здесь ненадобность полива не только пшеничных посевов, но даже большинства огородных культур, за исключением разве капусты.

Ко времени устройства "по форме" этих действительно пионеров культуры, переселенческой организации оставалось лишь констатировать факт, что здесь без орошения искусственного растет, например, даже просо, что родники тут великолепного качества, и что нужно лишь построить колодцы. К этому уже и приступлено, получившим же наделы крестьянам -- числом 77 -- отведено по 19 десятин отрубных, в том числе 1 поливная -- под усадьбу. Еще ко времени устройства поселка Солдатского, его жители, в качестве простых "самовольцев", успели развить свою посевную площадь до 5--6 десятин на семью, и уже обладали 4 головами крупной скотины на двор.

Не стоит ли над всем этим задуматься?.. Во всяком случае, не удивительно, что здешняя природа, девственная и богатая, так по вкусу пришлась переселенцам, и посевы их сразу же дали результаты прекрасные.

Поднявшись еще над поселком, миновав бугры овса и пшеницы, подъезжаем к "имению" Метца -- того лучшего пчеловода в округе, дочь которого так отважно скакала чрез селение Михайловское. Типично немецкое хозяйство, но не надельное, на этот раз, как у певца, а на земле, от казны арендованной. К сожалению -- ибо во всем образцовый порядок, чистота и, конечно, довольство, -- полная прочность хозяйства на зыбком арендном фундаменте. Ловкая амазонка -- теперь гостеприимнейшая хозяйка, и нет возможности отказаться от сытного многоблюдного обеда, от великолепного меда, от всевозможных домашних варений, солений, печений. Пчеловоды люди простые, а между тем тут же в саду душ для купания, цветники, -- словом, прекрасная дача с удобствами даже на вкус европейский. Пасека -- последнее слово искусства, причем, по утверждению Метца, любая пчела здесь разводится великолепно, до того подходящи условия климата и обильны естественные полевые цветы.

Одна беда для всех здешних жителей -- это отрезанность от внешнего мира. Как вывозить тот же хлеб, и всякие громоздкие вещи, когда единственный путь к рынкам и сбыту -- через кугартскую переправу, доступную только для всадников? Но пока все же кое-как справляются наши удивительные "хохлы" и "кацапы", обратившись временно в горцев, и достигая виртуозности в вьючной упаковке. Однако чем дальше, тем труднее с этим мириться -- потребление и вывоз растут -- да и есть уже разбитые головы -- жертвы, вероятно, излишнего молодечества. И теперь наконец говорят об устройстве колесной дороги силами самих новоселов при помощи переселенческой организации. Тогда, конечно, еще завиднее будет житье в этой местности.

Но это -- вопросы все будущего, теперь же мне нужно переправляться обратно по-прежнему, и эта неизбежная перспектива буквально отравила все посещение участка Солдатского и даже хлеб-соль милого Метца.

К удивлению, вторичное испытание не произвело уже на меня столь потрясающего впечатления, как первое, -- очевидно, все дело в привычке.

В нескольких верстах к северу от поселка Ивановского, куда мы вернулись долиною, течет тот же Кугарт, но уже не в крутых берегах, а потому и переправа через него, хотя и вброд, не представила никаких затруднений: путь наш лежит теперь в горы, которыми мы любовались от гробницы пророка Аюба.

С удовольствием приняв легкий душ, неизбежный при переправе через здешние речки, не глубокие, но быстрые и образующие при малейшей задержке течения массу брызг и водяной пыли, сразу начинаем сравнительно отлогий подъем -- опять-таки сплошное удовольствие, так как кругом богатая зелень, посевы. Последние принадлежат здесь частью осевшим или теперь оседающим под влиянием примера переселенцев киргизам, юрты которых среди огородов производят впечатление странное, а частью, уже несколько выше, -- русскому селению Балканскому.

Этот поселок, до которого, хотя и с трудом, но все-таки можно, как кажется, доехать повозкою, близок по типу с Солдатским, хотя и значительно меньше -- всего 28 дворов. Те же великолепные травы, отличный ручей для питья, те же посевы под дождь, при перегнойной каштановой почве на толстом лессовом пласте, и даже мед здесь не хуже немецкого. Переселенцы здесь малороссы по преимуществу, того же экономического обеспечения, и столь же симпатично серьезные. С киргизами местными ладят, даже более -- дружны, и вообще всем довольны, без излишнего оптимизма в словах. Текущая забота -- об исправлении и расширении дороги, и замечательная вера в себя, в свои собственные, русские, силы.

Переменяем здесь лошадей и поднимаемся все выше и выше, буквально упоенные ароматом всевозможнейших трав и растений. Огромное количество зонтичных, крупных цветов разнообразных оттенков, лучшей пищи для пчел -- душистого эремуруса, целое море травы столь высокой, что наш кавалерийский отряд совершенно в ней прятался. При всем том -- "мягкие" горы, т. е. ни одного камешка, ни одного крутого обрыва, все холмы и холмы, правда, огромные, но в общем не всегда даже и заметен подъем. Но вот с какой-нибудь точки случайно откроется вид хотя бы на ту же Кугартскую низменность, затянутую пеленою тумана, на еле видные потусторонние, южные, горы, где также теперь живут русские -- и поймешь тогда, что взобрались высоко.

Солнце печет очень сильно, но о духоте нет и помину. Зато жажда огромная, и с наслаждением припадаю к бурдюку с кумысом, по предложению встречных киргизов. Пил я кумыс много раз, но нигде он не казался таким действительно вкусным, как близ урочища Черное озеро, на вышине 6.000 фут с лишним.


Черное озеро, или, по-здешнему, Кара-Куль, представляет собою возвышенную котловину, окруженную с юга, юго-запада и востока высокими холмами. Эта котловина, видимо, осела во время сильных землетрясений, причем постепенное разрушение зарубцевавшихся краев окружных возвышенностей и ежегодно происходящие обвалы солидных глыб привели, по-видимому, к особенной близости здесь грунтовых вод, что, в свою очередь, делает темно-каштановую, перегнойную почву урочища чрезвычайно влажною, особенно в дождливые годы. Теперь это -- русские хутора переселенческого участка Алексеевского. Показался этот участок пред нами внезапно, после того, как мы два часа с лишним все поднимались по направлению к одинокому дереву, возвышавшемуся над всеми окрестностями и обозначавшему высшую точку перевала.

Панорама от этого дерева -- старого грецкого ореха -- открывается действительно дивная. На несколько верст впереди спускается пологими изумрудными скатами та гора, на вершине которой мы стали, а едва ли не весь небосклон занимают на севере могучие снеговые хребты, теперь уж как будто бы близкие, через два-три перевала. Здесь, у вершины, -- прекрасные кленовые рощи, вперемешку с орехами; далее по скату блистают озера, окаймленные богатой растительностью, и около этих роскошных зеркал, как на ладони, -- постройки отдельными группами, посевы овса и пшеницы. Наконец, совсем внизу, еле видно, сверкает какая-то речка.


Постройки и посевы при них -- это и есть Алексеевское, русское хуторское селение, образованное совершенно недавно, также на землях бывшего киргизского пользования. Несмотря на эту недавность, крестьяне уже устроились прочно, ибо и раньше еще они жили здесь самовольцами. Когда сюда вслед за ними явилась переселенческая организация, дело освоения новых земель уже почти завершилось. Уже было, например, крестьянами выяснено, что в некоторой части урочища из-за особенной влажности почвы хлеба не всегда урожайны, тогда как чисто богарные посевы, расположенные по окраинам впадины, легко дают 130--150 пудов пшеницы на десятину. Оставалось принимать эти и другие опытные данные к сведению, и теперь весь участок уже размежеван на 80 хуторов по 40 десятин богарной земли каждый, причем нечего и говорить, что все эти хутора уже заняты. Более того, на некоторых из них еще сидят вместе с теперешними "законными" хозяевами также и самовольцы, на которых не хватило наделов и которые никак не хотят примириться с мыслью, что им нужно убраться... Удачный естественный подбор переселенцев и прекрасные общие условия сделали то, что алексеевцы засевают теперь уже до 10 десятин на семью, и среднее количество крупного скота -- 5 голов на хозяйство. Есть и более удачливые.


Многие, как, например, некий Макаров, завели хозяйства буквально помещичьи, включая сюда скотоводство, да еще и огромные пасеки, расположенные большею частью у озера. Каждый хутор -- недурное имение с отличными данными почвы и климата. Конечно, только немногие сибирские переселенцы получают такие "имения", так как единственный здесь недостаток, к тому же и временный, -- неудобство путей.


Совсем не хотелось уезжать из Алексеевского, настолько сама природа манила к отдыху, настолько хорошее впечатление произвели на меня хуторяне. Вот третий горный поселок, и куда выше во всех отношениях стоить их население по сравнению с населением долины. Там столько всяких отбросов, столько трений, пока жизнь образуется, а здесь -- с первого года удача...

Но все же далее следовать нужно, и вот мало-помалу, среди прекрасных посевов, мы спускаемся вниз, к еле видной долине. Уже недалеко от последней обращаю внимание на жалкие строения -- из земли или глины, без окон, низкие, длинные. Оказывается, что это -- "зимовки", т. е. зимние жилища немногих еще оставшихся здесь кочевыми инородцев киргизов. Вид до крайности несоответственный ни общему характеру местности, ни даже временным русским жилищам -- едва ли не дворцам, сравнительно, и тут мне невольно припомнилось, с какими большими трудностями связано в нашей переселенческой практике замежевание в государственный фонд ненужных киргизам излишков в том случае, если на них что-нибудь этими киргизами сделано -- например, посажено дерево. И далее, что смещение этих самых зимовок -- добро бы основательных зданий -- допускается лишь в самых исключительных случаях, как отчаянное, последнее средство, что за это вперед платятся крупные суммы...

Крутой, действительно, спуск, и перед нами внизу -- долина Кара-Унгура -- на высоте все же 4.500 футов над уровнем моря -- с речкой того же имени -- не глубокой, но очень быстрой. Переправляемся вброд -- неприятная вещь для слабонервных, вследствие стремительности речного потока настолько, что лошади иногда подбиваются камнями и летят тогда в поток вместе с всадником. Этой весной, например, здесь погиб один из чиновников.

По ту сторону речки сразу большая возвышенность, вдоль основания которой, и вниз по течению, едем вплоть до еще нового селения, Воздвиженского, расположенного на берегу, в зоне злаковой степи и в полосе богарных посевов. Этот поселок, теперь в 40 дворов по 33 десятины каждый, возник как и три уже пройденные, и отличается от них только тем, что усадьбы крестьян у реки, а наделы -- несколько дальше и выше, за близлежащим кишлаком Чарваком, по направлению к хребту Арысланбобу. Иначе говоря, здесь отрубная система, и лишь немногие домохозяева могли получить землю близ речки: большинству таковой не хватило.


Около этих удаленных наделов и была назначена наша стоянка. Почему именно там -- я понял только впоследствии, после прибытия на место.

Но еще раньше того, я хотел получить объяснение, почему во вновь устроенных русских поселках везде разные размеры наделов на двор при, казалось бы, равных условиях. -- Соответственно качественному сочетанию угодий в пределах каждого отруба и общей площади участка. Так, например, почти везде требуется для усадеб и огородов земля поливная; ее достаточно десятины на двор, но мы будем наблюдать даже случай, когда вследствие недохватки пахотной богарной земли пришлось всю поливную распределить между дворами по шесть десятин на семью, и больше не приселять новоселов. В других случаях ту же роль играет соотношение между сенокосом и пахотью -- при общем, конечно, значении отношения количества переселенцев к предельной емкости данного пространства земли. И правильно поступает переселенческая организация, стремясь не урезывать отрубные наделы.


## VII. У подножия снегового хребта


Близ усадебной оседлости переселенцев поселка Воздвиженского, при слиянии с Кара-Унгуром небольшой горной речки, расположено сартовское селение Чарвак, и с этим селением, между прочим, связана следующая местная легенда.

Где-то, когда-то, жил праведник. Своею примерною жизнью он до того угодил Всемогущему, что именно ему было дано поручение найти на земле самое красивое и удобное место для того, чтобы устроить там рай, в котором встречалась надобность. Долго бродил святой муж, и наконец дошел до Чарвака. Или просто устал путешественник, либо действительно был он искренен, но факт тот, что как раз в Чарваке им и было всенародно объявлено о выполнении воли Аллаха и о признании этого места священным. О таком заявлении сейчас же, конечно, сделалось известно на небе, и оттуда был послан архангел (Гавриил, как обычно) проверить добросовестность праведника. Недолго летал этот ангел, причем результатом ревизии было то, что уже блаженствовавшему в Чарваке раеискателю пришлось вновь направиться на поиски дальше. На сей раз и он не замедлил. Пройдя несколько верст вверх по горной речонке, праведник остановился, и возгласил уже окончательно, что здесь -- лучшее место на свете. Аллах этот выбор одобрил, и с той поры Арысланбобская дача считается местом бывшего рая.

Казалось бы, рекомендация очень солидная, и я с интересом смотрю прежде всего на Чарвак, стоящий по ту сторону горной речонки, хотя отсюда -- обыкновенный кишлак, впрочем, весь в естественной зелени. Но гораздо еще интереснее попасть в официально признанный рай, и вот мы уже в его священных границах.

Теперь -- это наделы переселенцев Воздвиженского!


Представьте себе фруктовый "огромнейший и прекрасный сад мира" [по выражению академика Коржинского], спускающийся к реке-водопаду, на протяжении нескольких верст. Больше всего здесь грецких орехов, огромных и старых деревьев с наплывами, затем яблонь, абрикосов и слив, барбариса, груш, миндаля и фисташек, наряду с чисто местными фруктами -- урюком и персиками. Все это плодовое царство разбито как в парке куртинами и перемешивается с кленом и ясенем. То здесь, то там виноград, масса шиповника, ивы и тополи на роскошном травянистом покрове, с богатыми красотою цветами, незабудками, настурцией, мятою...

Кто был здесь чудесным садовником?

Ответ на этот вопрос дает также легенда туземная... Во времена очень давние проживал и этой местности праведный богатырь Арысланбоб, слава которого, как искуснейшего садовника-насадителя, гремела по всему свету. Туземный пророк Даниил захотел проверить людскую молву, явился в эту долину, и настолько поразился великолепным созданием, что тут же обратился с мольбою к Аллаху о продлении дней Арысланбоба по крайней мере до появления самого Магомета, чтобы и последнего научить садоводству. Просьба Даниила была исполнена, Арысланбоб жил очень долго, а после его смерти (похоронен в кишлаке Арысланбоб) вся местность стала священною, и именем богатыря были названы даже снеговые вершины...

Правда, между двумя приведенными легендами замечается кой-какая невязка, но дело не в этом, а в том, что обе они подтверждают красоту и богатство природы на горных склонах Арысланбобского сада.


Речка течет по уклону с совершенно исключительной скоростью. Вся она пенится, белая, бурная, дикая, и вьется по узкому руслу, то прячась за гущей растений, то вновь вылетая наружу. Вдоль правого горного берега пролегает верховая дорога из Чарвака в Арысланбоб, а по левому берегу, столь же высокому, расположенному среди плодовых деревьев, -- посевы овса и пшеницы, т. е. владения русских крестьян...

Первое мое впечатление было не совсем подходящее: мне сделалось жалко садов, несомненно обреченных на гибель, -- мне вандализмом представилось насаждение здесь землепашества, хотя бы даже и русского.

И добро бы этот сад заселялся народом надежным, как, например, алексеевцы, -- а то именно элементом "похуже". Случилось это совершенно естественно: от Чарвака на юг, к Андижану, лежит большая дорога. На север от Чарвака -- верховая тропа на туземный курорт и место паломничества. Таким образом, тот земельный участок, где ныне наделы Воздвиженского, непосредственно примыкает к весьма оживленному издавна туземному центру -- скорее торговому, чем земледельческому. Поэтому здесь самовольны уже иного характера и, в частности, спирт процветает, несмотря на запрещение начальства. При мне уличались крестьяне в тайной продаж вина...

А с другой стороны, лишь немногие из устроенных здесь переселенцев правильно учитывают все то богатство, которое им в руки попало. Некоторым даже не особенно нравится (sic), так как местность "неровная" и "дерев" -- видите ли -- слишком много... А что сделали бы с этакой ценностью другие хозяева?..

Посевы удались превосходно, до 200 пудов с десятины пшеницы, -- да и как им в саду не удаться?! Хозяева -- люди с достатком, посев, в среднем, 10 десятин на семью из 15 пахотной богарной, скота 5--6 крупных голов при 3 десятинах сенокоса и 11 под выгон на двор. Близ многих посевов разводятся пасеки, причем хозяева, кто поумнее, решают переносить свои хаты сюда, т. е. зажить хуторами.

Все теперь наделенные здесь казенной землею получили также казенную ссуду -- по примеру сибирских засельщиков.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Двое суток провел я "в раю" -- удовольствие самое редкое. И мой гостеприимный хозяин -- милейший инженер-гидротехник переселенческой организации -- делал все, что возможно, чтобы отвлечь меня от несоответственных мыслей. В числе его средств самым действительным было купание в речке, т. е. иначе -- принятие душа Шарко, настолько там, вследствие силы потока, трудно удержаться на месте, несмотря на всю мелкость потока. Вода свежая, хрустально прозрачная, долго не покупаешься -- смерзнешь, зато какое наслаждение после знойного летнего дня! Вечера здесь довольно прохладные, росные -- совсем как в Центральной России, а по утрам положительно холодно, но здоровою, бодрящею свежестью.

Этот холод -- от арысланбобской громады, встающей здесь прямо пред вами своими снеговыми вершинами и отчетливо видными ледниками. Прямым путем до отрога верст приблизительно 20, а здесь он уже кажется рядом.

Переезжаем через поток на ту сторону и едем к кишлаку Арысланбобу -- к северу по Чарвакской дороге. Здесь такой же замечательный сад, и путь живописен на редкость, так как внизу бурлит речка, сверху лесные массивы, а сама верховая тропа лепится широкою извилистой лентой между вековыми деревьями, -- настоящая, словом, аллея. Прогулка -- одно удовольствие, подъем почти не заметен, и с каждого нового места, стоить лишь выехать из-под тени на залитую солнцем дорожку, открываются виды один лучше другого.

Встречаем немало туземцев, на лошадях и ослах, -- селение Арысланбоб считается не только священным, но и лучшею климатическою станцией. Многие богатые сарты, пренебрегая некоторым неудобством для женщин ехать верхом верст 15, все же сюда направляются целыми семействами на дачу, оставляя в Чарваке экипажи -- нередко на резиновых шинах.

И не одни только сарты. Ближе к кишлаку Арысланбобу, и по мере расширения долины, здесь и там видны белые домики -- фермы, среди натуральных садов. Оказывается, что это тоже русские люди -- те же, собственно, переселенцы, но только в роли арендаторов казенных оброчных статей, на условиях их окультурения. Для того, чтобы получить в льготную аренду участок, нужно обязаться завести здесь хозяйство, и вот везде виднеются ульи, как признак выполнения условия, а усадьба нередко сдается под дачи большею частью русским приезжим...

Колоссальные богатства кроются во всех этих лесных насаждениях, садах, заполняющих окрестные горы. И до смешного ничтожными кажутся цены, выручаемые казною за сбор, например, грецких орехов. Боюсь ошибиться, но кажется, что за монополию этого сбора на всех многих десятках тысяч десятинах земли, ктото уплачивает лишь несколько тысяч рублей ежегодно. Но это было бы еще ничего: гораздо хуже то обстоятельство, что в эти роскошные парки всюду свободно допускается для выпаса скот здешних киргизов за минимальную плату. Также без указания места выдаются билеты и "на лесные побочные пользования". И в результате такого порядка, которым, кстати сказать, лесообъездчики будто бы пользуются не без уменья, получается, по отзывам людей достоверных, расхищение местной природы в ущерб даже интересам казенным. Но это к слову...

Сворачиваем с дороги налево -- хочется подняться по возможности выше, благо здесь вьется наверх узкая аллея -- тропинка. Еще наша цель -- посетить одного русского пасечника, арендатора оброчной статьи, выбравшего себе почему-то участок на самой вершине горы -- среди дремучего сада.

Первое время поднимаемся круто, но в достаточной мере удобно, минуя мелкие луговые терраски, и без особого труда отстраняясь от фруктовых деревьев, слишком иной раз настойчиво предлагающих вам то сливы, то яблоки. Птицы поют, обрывистость скрыта деревьями, от тени которых не жарко, -- благодать да и только.

Уже совсем высоко и близко от цели находим лесные озера -- красоты замечательной, чистые, большие, прозрачные, в рамке камышей и деревьев, отражающие только небо и снег от близкой Арысланбобской вершины. Здесь панорама чудесная на всю окружную местность, и мы невольно любуемся ею -- дольше, пожалуй, чем следует.

Чтобы наверстать время, решаем следовать дальше не прежней удобной дорогой, а прямо -- какою-то тропкою. Это решение приводит к тому, что мы сразу запутываемся в массе кустарника, страдаем от всяких колючек и, проблуждав более часа без всякого толку, наконец находим то самое место, от которого поехали "прямо". Так и не попали мы к русскому пасечнику, и не без насмешки, наверно, наблюдали возвращение туристов парившие над нами орлы.

Кишлак Арысланбоб расположен на высоком бугре, как на острове среди широкой долины. Пирамидальные тополя, грецкий орех, клен и вязы густо заполняют кишлак, и действительно, место здесь чудное. Именно здесь из потока, непосредственно с гор, образуется прекрасная речка, возле которой мы поднимались, и широкое русло ее, полное белого камня, чрезвычайно эффектно на солнце. Здесь же и могила "пророка" -- два стариннейших здания с бунчуками и флагами. Какого именно, т. е. того ли, кто здесь обрел рай, или садовника Арысланбоба -- не знаю.


От кишлака поднимаемся выше и выше, прямо но направлению к снеговому отрогу. Возвышения далеко уж не "мягкие" -- по крайней мере, мы едем над обрывом такой глубины, что невольно отклоняешься к стенке и предпочитаешь не любоваться окрестностями. Наконец пропасть завершается скалами. С одной из них, сажен на 30, низвергается водопад с страшной силой, -- оставляем лошадей наверху и лезем по камням в ущелье. На полвысоте большая пещера и флаг: значит, место "святое", и, конечно, встречаем двух мулл, стерегущих основательный камень... Низкий поклон за монету, и можно уже наблюдать падение воды совсем близко, -- насколько, однако, позволяют подойти бесчисленные, бурные брызги.

Опять на коней и опять вверх и вверх, теперь уже, впрочем, по лесу. Скоро полянка, другая, обе засеяны хлебом; среди лужайки столбы межевые, и, наконец, на вершине подъема -- пасеки и чьи-то жилища.

-- Благодатный -- новый русский поселок, только что образованный переселенческой организацией в лесостепной и лугостепной естественной зоне у подошвы снежной Арысланбобской горы.


Здесь, на высоте до 7 тысяч футов, и пока без колесной дороги, изъявили желание селиться 10 семейств самых обыкновенных крестьян малороссов, нашедших что "лучше не надобно", действительно: по 70 десятин на семью, из коих по 6 поливных и 3 богарных черноземных и отменных по плодородию под пашню, а остальное -- выгон, покосы и лес, с богатой предгорной растительностью; неподалеку от участка находится субальпийская зона альпийских горных пастбищ, оставленных в расчете на могущие возникнуть впоследствии потребности в границах казенной дачи, окаймляющей с трех сторон Благодатный [кстати: при современном положении дела, когда люди и скот допускаются в казенный дачи без указания на место, где должно происходить то или иное использование этой дачи -- подобное окаймление переселенческого участка, при всех, быть может, выгодах в будущем -- теперь неудобно, так как постоянно случаются потравы переселенческих посевов киргизским скотом и нежелательные недоразумения с туземцами]. Климат здесь умеренно жаркий с частой росой и дождями, при мягкой и снежной зиме, -- почва, как сказано, лугостепная, и только у самого хребта Арысланбоба слегка щебневатая.

На самой вершине участка Благодатного, этого последнего перед снегами "мягкого" лесного бугра, нет, при всей влажности климата, никакой естественной речки, и переселенцы решили спуститься с постройками ниже, к реке, что течет к кишлаку Арысланбобу, оставив наверху -- "ближе к Богу", -- как не мог не пошутить сивоусый переселенец полтавец -- свои полевые участки.


Здесь, внизу, речка совсем как ручей, но еще более быстрая, еще более чистая. И видно в хороший бинокль, какой огромной водопадной струею она бежит с ближайшего ледника. А щебень переселенцы выбирают руками, и вся площадь почти уж очищена...

Оправдает ли Благодатный свое красивое имя?

Нет никакого сомнения, -- по крайней мере, в этом уверены сами господа новоселы -- опять-таки люди серьезные, сильные, уже успевшие развить здесь то же хозяйство, что, например, в Алексеевском, заложить хорошие пасеки, завести крупный скот и обжиться.

От Днепра к Арысланбобу, с мягких степей на отроги скалистые, из курских черноземных низин на горные альпийские пастбища -- вот действительность переселения русского... И подобно тому, как из Кугартской долины всюду снизу распространялось заселение русское и основались такие не оставляющие сомнения в их происхождении поселки, как Багратионовский, Черняевский, Скобелевский, Отрадное, Бородинский, Кутузовский, Крутые Горки и прочие, -- так же точно с высот Благодатного можно уже обнаружить селения Платовское, Поречье, Гаврилово, Мариинское, Лески, Александровское, Петропавловское, Новоселье, Холмы и другие, не считая еще хуторов, разбросанных где только можно...

Все это -- на площади диаметром верст в 60, чрезполосно с владениями киргизскими.

Не вправе ли мы, на основании подобных примеров, заключить о создании русскими здесь нового края, если даже не в настоящий момент, то хотя бы в непродолжительном будущем?


## VIII. Свет и тени колонизации


Внимательным, по мере возможности, взором мы окинули ряд поселений русских людей в Фергане -- типичной и разнообразной по свойствам области Туркестанского края. При этом из возникших вновь центров указаны только лишь некоторые, ибо читателю вовсе не важно делать с нами весь длительный путь, не всегда одинаково красочный, но везде подтверждающий то, что бросалось в глаза и в описанной выше, наиболее интересной, экскурсии.

Важно иметь почву для выводов. А Туркестан -- это такая страна, где свет и тени чрезвычайно контрастны, и где нет надобности для их распознавания вооружаться приборами сложными...

И вот, наиболее светлою, едва ли не ослепительною, стороною всего нами виденного -- нужно признать то свободное русское народное творчество, которое выражается здесь в мирном освоении окраины, -- в независимом часто от воли правительства приобщении пустынных доселе пространств Туркестана к общегосударственной, культурной и хозяйственной жизни.

Такие вещи описывать и доказывать цифрами трудно, но стоит хотя бы раз побывать на всех этих поливных сероземах, сухой и злаковой степи, в лесостепи, в степи луговой и, наконец, в зоне пастбищ альпийских, и увидеть, как всюду с интенсивной стихийностью вырастают русские центры, от которых затем распространяются и навыки русские -- и тогда всякий уверится, что "новый" Туркестан нарождается, и что широкие перспективы грядущего в связи с этим уже намечаются. Использование пока еще мертвых, но плодороднейших по орошении, огромных низинных пространств под хлопок, в целях снабжения впоследствии всего нашего рынка продуктами своего производства; освоение еще больших по размеру предгорий для столь нужного здесь земледелия и культурных сельскохозяйственных промыслов, укрепление при всем этом надежным народным оплотом внешних границ государства и распространение славянской культуры в толщу тюрко-монгольских народностей, -- все это предстоит еще сделать при посредстве переселения, как главного естественного и испытанного способа нашей колонизации.


Конечно, русский народ это сделает. Он разовьет производительные силы богатейшего Туркестанского края до пределов его воистину блестящих возможностей, он заставит сверкать этот новый бриллиант среди других русских ценностей еще невиданными самоцветными красками, -- как уже оживил он веками спавшую прекрасную царевну Сибирь... Но -- вопрос весь во времени.

До недавнего сравнительно прошлого, как мы выше указывали, туркестанское переселение доброжелательством власти не пользовалось, и больше того -- запрещалось. Но именно здесь ярче, чем где бы то ни было, выяснилось бессилие подобных велений, и, вопреки таковым, все же несколько десятков тысяч крестьян -- горсточка храбрых -- "растеклась мысью по туркестанскому древу" среди враждебных иноплеменников, в необычных и трудных условиях. И если не знать русской истории и забыть, что народное движение к Востоку составляло неизменно присущее русской жизни явление, и что этим движением была создана вся азиатская Русь, то и сейчас можно было бы стать в тупик перед вопросом: что влекло сюда переселенцев?..

Но в данном случай важно, что при ином отношении правительства уже теперь, очевидно, Туркестан дал бы все то, что мы вправе ожидать от него только в будущем... Могучее течение народной волны всемерно задерживалось...

Ныне наступает, как видно, период благожелательства к колонизации. При этом ценнее всего то обстоятельство, что, в связи с общим изменением политики, уже немыслимым как будто бы, делается возврат к недавнему прошлому, ибо слишком очевидной представилась вся польза для государства от передвижений народа.

Теперь облегчение этого дела уже составляет, по-видимому, основу современного курса, и, значит, нужно ждать ускорения процесса естественного. Но для того, чтобы прежнее промедление времени не оказалось для нас "смерти безвозвратной подобно", чтобы приобщение всего Туркестана к национальной культуре отныне двинулось по пути не только кратчайшему, но и правильному, -- необходимо, казалось бы, помимо отпуска весьма крупных средств на общее содействие переселенцам, обусловить заселение здешних земель применением постановлений особых, как вытекающих из чисто местных условий, так и диктуемых здравым рассудком, -- хотя бы и вопреки "правоверным" теориям.


_________


Выше пришлось указать, что в Туркестан вообще, наряду с переселенцем "серьезным", т. е. мечтающим лишь о труде и о сравнительном земельном просторе, являлись нередко бродяги, не имеющие гроша за душой и ожидавшие здесь найти не только реки молочные и берега кисельные, но и наживу легкую. При этом все одинаково признавались людьми "самовольными", так как никто в Туркестан их не звал, и, в итоге, -- все одинаково устраивались на казенной земле, совместно образуя поселки.

Отсюда получалась, как мы видели на примере поселков Кугартской долины, прежде всего пестрота населения этнографическая, никакой особой беды не представляющая, и с тем вместе, пестрота населения качественная, со стороны духовной и нравственной, столь важной именно здесь, на окраине, где русские люди -- впервые, и где по первым пришельцам судят вообще о свойствах державного племени. Эта последняя, специфическая пестрота новоселов играет здесь печальную роль.


"Настоящий" переселенец, помолясь жарко Богу, с огромным напряжением физических сил, воли и мысли принимается за плуг и лопату. Труда не жаль этим людям. Они буквально ворочают горы в надежде скорее "обжиться", они готовы от всего отказаться лишь бы скорее стать на ноги. Добрые соседи туземцам, такие колонизаторы перенимают от них в первый же год все, что можно, а глядишь, еще через год или два -- прежней кочевник киргиз засеивает уже поле пшеницею, а сарт -- представитель тысячелетней первобытной туземной хлопковой культуры -- вдруг приобретает машины... Это -- переселенцы нормальные, благополучие которых впереди обеспечено, как обеспечено и превращение заселяемого ими района -- хотя бы и на краю даже света -- в настоящую русскую землю, как по облику, так и по содержанию.


Рядом с этим народом -- другой элемент, вышеупомянутого, бродячего типа. Некоторые из них именно здесь "устают" от всяких невзгод и злоключений, а потому и принимаются кое-как за обработку земли, без достаточного, впрочем, усердия и результата, а иные так и остаются бродягами по существу, предоставляя свои наделы в аренду и меньше всего озабочиваясь созданием крепких хозяйств. Отсутствие трудовой подготовки и стремление к жизни полегче, при тяжелых первоначально условиях водворения на новых местах, приводит подобных людей обыкновенно к действиям совсем нежелательным: тут и бессмысленная рубка деревьев -- бессмысленная потому, что переселенцам дается достаточно казенного леса, -- и небрежное отношение к арыкам, влекущее за собою их засорение, и сведение на нет старинных сооружений, и прочие тому подобные "шалости" -- доселе здесь неизвестные. А хуже всего -- распространение пьянства.

И вот образуется новый поселок, населенный столь разными типами. На первых порах, когда хозяйства еще не наладились, когда вновь пришедшие серьезные люди не начали еще себя чувствовать ставшими на ноги крепко, -- психологически понятным делается и нравственное колебание крестьянина. Он не уверен еще в завтрашнем дне, беспокоится, а рядом -- пример легкой наживы, и под рукою забвение, в виде проклятого "шкалика"... Не всегда и удержишься, но вот тут-то и обнаруживается свойство крепкой русской натуры: постепенно, с упрочением своей экономики, неизбежным при маломальской затрате труда, переселенец быстро берет себя в руки, и первое, что заставляет его отвернуться иной раз и от водки, это -- поголовно воспитываемое познанием новых условий в каждом пришедшем на чужбину крестьянине сознание собственного достоинства, граничащее часто с самоуверенностью: мы-де не как-нибудь!

И уже замечается в старых поселках не только резкое уменьшение пьянства и вообще "озорства", но и презрительное обхождение с кабатчиками и иными подозрительными личностями, вплоть до выселения их приговором и самостоятельного их выдворения на поиски лучшего... А вслед за тем и общее повышение нравов.

Что же говорят эти факты? Только лишь то, что вследствие всеобщего, равного, без разбора, устройства пришлых людей в Туркестане -- затруднялся до сих пор настоящим переселенцам, в дополнение к другим запретительным мерам, и без того не легкий процесс водворения, -- что этим "справедливым" устройством отдалялось на неопределенное время и даже ставилось иной раз на карту благополучие самых надежных засельщиков... Счастье, что всюду озорников и бездельников мало, и если они успели все-таки оказать влияние на массу, если по отдельным их действиям в иных, прискорбнейших, случаях составилось мнение о русском, совершенно противное истине, то скоро картина меняется...

До сих пор все это перерабатывали и исправляли сами крестьяне. Но нужно надеяться, что современная власть теперь придет к ним с посильной помощью, облегчив колонизацию прежде всего надлежащим подбором засельщиков.

Начало такому подбору, хотя и одностороннее, положено в проект заселения Голодной степи: только тот там получит участок, кто обладает имуществом ценностью в тысячу рублей, либо кто раньше арендовал землю здесь, в крае. Но если этот признак имущественного достатка приемлем как некоторая гарантия успешности нового, требующего особых первоначальных расходов хозяйства с ценной хлопковой культурой, то на богарных полях Туркестана, где интенсивность и рентабельность не столь значительны, и где прежде всего нужны труд и люди -- признак этот совсем не пригоден. Следует смотреть проще.

Переселенческой организации должно быть законом предоставлено право отбирать раз отведенную землю у тех, кто в известный срок не докажет своих положительных свойств как хозяина.

И пусть будет здесь лучше элемент "усмотрения" со стороны переселенческой власти, чем современное, почти безусловное, общее право пришельцев оставаться на казенной земле.

Это -- первое, к чему следовало бы решительно придти в Туркестане, благо и выбор огромнейший -- до 10 тысяч неустроенных еще самовольцев -- несомненно переселенцев серьезных.

Второе -- вытекает из первого. А именно. Повсеместно в Азиатской России теперь признается за правило, что переселенцы в различных местах, в зависимости от трудности заселения последних, должны пользоваться неодинакими льготами. Это начало пока проводится новым законом в отношении размеров ссуд на устройство хозяйства, но его же имеется в виду применить и в деле собственно землеотводном: в лучших местах не наделять землею даром, но продавать эту землю на льготных условиях.

А в Туркестане? Интереснее всего, что, несмотря на закрытость и по сю пору этого края для переселения, т. е. невыдачу сюда ходаческих и проходных свидетельств, расписание здесь ссудных норм по закону объявлено. Нормы эти такие: на всем пространстве областей Туркестана, кроме Заалайского и Памирского пограничных районов -- 165 рублей на семью. Таким образом, в Голодной степи, на поливном и исключительно ценном наделе, близ станций железной дороги, и в отрезанном пока от мира Солдатском -- одинаковое воспособление, носящее притом по закону характер обязательной выдачи, независимо от надобности и личности каждого, а иногда и вовсе утрачивающее значение всегда принципиально уместной кредитной помощи, вследствие последующего "сложения" долга... С другой стороны, везде в Андижанском уезде и частью в Голодной степи условия хозяйства и жизни блестящи -- гораздо лучше, чем во многих местностях Центральной России, и, конечно, значительной части Сибири, где те же переселенцы -- но в худших условиях, а потому и более нуждающиеся, -- либо лишены вовсе ссуд, либо получают по сто и по полтораста рублей. К тому же приток переселенцев в Туркестан всегда превышал и превышает возможность их устройства, и таким образом не находит себе применения, по-видимому, и та идея нового закона о ссудах -- чтобы "разнообразие норм ссудной помощи, содействуя более равномерному распределению переселенцев по отдельным районам Азиатской России, служило бы государственной власти своего рода дополнительным регулятором движения переселенцев" [Объясн. зап. к законопроекту, стр. 5].

Необходимо приблизить ссудные нормы "к обстоятельствам", "к людям" и "к месту".

Далее: неужели возможно отдавать на одинаковых основаниях наделы участков Воздвиженского и, близ снегов, Благодатного? И на точно таких же, как в таежной и урманной Сибири? Совсем не в даровом наделении нуждаются все здешние переселенцы, ибо многие из них легко арендуют большие пространства, и несомненно зажиточны. Несколько десятков рублей уже назначено в уплату за участок в Голодной степи в возмещение расходов на орошение: чем оправдывается даровая раздача хотя бы и менее ценных, но во всяком случае натурально превосходных земель, на которые все же необходимо затрачивать казенные средства, чтобы облегчить их заселение и эксплоатацию? И почему переселенцы старожилых кугартских поселков с радостью платят свои 20 рублей с десятины лишь за право остаться на них, а позднее пришедшие, хотя бы и [не] на лучшие земли, получают их безвозмездно? Удастся ли даром устроить все 10 тысяч переселенцев, ожидающих теперь очереди, именно в лучших местах Туркестана? И не проще ли было бы обратить хотя бы и ничтожную плату за эти самые земли на создание близ них благоприятных общих культурных условий?..

Земля государственная должна поступать в руки лишь тех, кто может и умеет ею пользоваться, и притом за известную плату -- иногда на очень льготных условиях.

Если вспомнит читатель, в Воздвиженском превосходные наделы садовой природной культуры, причем многие переселенцы смущаются: "Хорошо -- это верно, да разве мы огородники?.." И они по-своему правы, так как здесь место для промыслов -- в частности, для садоводов. Затем, чем выше расположен участок, тем на нем роскошнее пастбища, невиданные по богатству и мощности, и переселенцы нередко чувствуют себя на них затрудненными, не имея возможности и не умея использовать их надлежаще. В то же время в Переселенческом управлении в Ташкенте копятся просьбы многих предприимчивых лиц о предоставлении им для культурного скотоводства участков на общую площадь в 15.000 десятин...

Ввиду этого невольно задаешься вопросом: почему так называемый "переселенческий" фонд должен быть весь пригоден только для пашни, и не время ли, в связи с всесословным началом в переселении и расширением задач колонизации, водворять скотоводов, лесоводов, промышленников наравне с земледельцами, но лишь на разного размера участках?

Необходимо различать колонизационный фонд по естественному предназначению земель и соответственно распределять таковые.

И теперь многие переселенцы, как сказано, развивают свое скотоводство на арендованных у киргизов участках. Но эти арендные сделки с формальной стороны недействительны, так как туркестанским киргизам-кочевникам права сдавать в наем земли, хотя бы после отграничения, не предоставлено, и тем затрудняется хозяйственная инициатива тех же русских пришельцев. Кстати здесь нужно заметить, что киргизы Туркестанского края в огромном большинстве полуоседлые, и те нормы кочевые, по которым теперь их устраивают, несомненно, для киргизов чрезмерны, чем и объясняется столь легкая сдача в аренду излишков. Но так или иначе, получив надел окончательно, киргизы почему-то не сравниваются в основаниях владения землею с остальными туземцами, тогда как, казалось бы, предоставление оседлым киргизам общего права полного распоряжения землею привело бы к результатам положительным. А теперь даже у сартов русские пришельцы приобрести землю большею частью не могут, так как цены непомерно велики, а кредита надлежащего нет.

Следует возможно скорее признать некоторых туркестанских киргизов оседлыми, предоставив им соответствующие на землю права, и вообще распространит на Туркестан деятельность Крестьянского банка.

Все русские переселенцы Туркестанского края, как бы ни была кругом роскошна природа, все же долго тоскуют по родине. И обязанность государственной власти всецело придти им на помощь созданием соответственной русской душе обстановки. С другой стороны, те же русские большею частью совершенно беспомощны, заводя хозяйство "на нови" -- им нужно учиться у сартов, просить последних о помощи. Едва ли не к их знахарям приходится обращаться крестьянам и в случае заболеваний, так как только пять медицинских переселенческих пунктов открыто во всем Туркестане. Такое положение вещей нельзя признать нормальным, и большие кредиты должны быть ассигнованы, в дополнение к теперь незначительным, на:

Церкви, школы, агрономическую помощь, больницы.

Наконец, правительство обязано подать помощь народу в деле искоренения пьянства -- единственной действительно мрачной стороны новой жизни этой старой страны. В кугартском селении Михайловском -- в том селении, что устроено было местной администрациею совсем без разбора засельщиков -- выпито было в минувшем году пять тысяч ведер водки при 200 с лишних дворах; в Ивановском -- лишь несколько менее, в Воздвиженском -- соответственно столько же. И лишь в предгорных поселках переселенцев, куда не так-то легко и добраться, и где не было поэтому места ни одной подозрительной личности -- пьянства не наблюдалось: естественный подбор новоселов. Но и вообще, если принять во внимание, что ныне даже туземцы, вопреки шариату, пьют горькую, то в интересах престижа русского имени и экономического процветания страны необходимо --

Прекратить в сельских местностях края всякую продажу питий.

Соответствующая попытка, увы, место имела... Это в связи с пожеланием Государственной Думы о том, чтобы на землях, отведенных под переселение, продажи спиртных напитков не производилось [по смете Переселенческого управления на 1909 год]. По отношению к тем местностям, где введена казенная продажа вина, вопрос разрешался несложно: можно было просто отдать нужное распоряжение; что же касается районов вне монополии, к каковым относится и Туркестан, то здесь администрации предоставлено право пресекать лишь раздробительную продажу напитков, оптовые же заведения, т. е. для таких потребителей, которые приобретают не менее трех ведер водки единовременно, -- открываются без ее ведома... Само собою разумеется, что вслед за намерением туркестанской администрации "пресечь" еще в 1907 году раздробительную продажу, -- едва ли не в каждом селении открылись оптовые склады, которые, по известному толкованию "подлежащего" ведомства, законом установлены именно с целью противодействовать пьянству. И вот, немедленно же началось пьянство оптовое, в размерах невиданных, причем неизвестно: потому ли, что каждый теперь лояльно покупал законом определенную порцию и долгом своим почитал выпить все три ведра, или же "опт" являлся только рекламою, а по существу увеличилась "розница". Высшая местная власть тогда возбудила ходатайство об изменении такого порядка в сторону предоставления ей права влиять также и на ограничение оптовой продажи, но в ответ было указано вышеприведенное толкование о благе именно этого способа преподнесения спирта народу. Когда же сказала свое справедливое слово Дума, то туркестанская власть вновь повторила свое представление, поддержанное теперь даже и в Петербурге кем следует, т. е. заинтересованными уже в прочном устройстве хозяйств новоселов местами и лицами...

С тех пор протекло пятилетие, а в Туркестанском генерал-губернаторстве по-прежнему "веселие Руси" продолжается... Но теперь уже сам "темный" крестьянин начинает постановлять приговоры о закрытии складов оптовых: личным опытом воспринял он то, что не всегда бывало понятно столице, -- что водка есть яд универсальный, и одинаково гибельный как для души и здоровья, так и для благосостояния народного...

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Постепенно, по мере того, как живительные лучи русского солнца все глубже проникают в недра туземного края, и светом европейской культуры все сильнее озаряется старая Азия, -- смягчаются контрасты последней, и исчезают самые мрачные тени.

Но пока только утро новой туркестанской действительности, и от нас, несомненно, зависит приблизить теперь наступление здесь полдня, или замедлить течение времени.

Нужны хорошие рабочие силы, отдельные, вооруженные знаниями, энергичные русские люди, огромные материальные средства и искренность во всех начинаниях, подчиненных определенному и твердому плану.

И тогда новая, молодая страна, созданная подвигами "белых рубах" -- славных войск, покорителей края, и мирной работою "картузов" и "смушковых шапок", -- Туркестан, тысячелетиями таивший в себе, вместе с радием, неисчерпаемые запасы животворных производительных сил, явит миру столь пышный расцвет всех возможностей, какой не снился прежним владетелям края -- персам, скифам, китайцам, арабам...


14 октября 1913 года.


------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: В. П. Вощинин. Очерки нового Туркестана: Свет и тени русской колонизации. -- СПб., 1914.