# Грядущие дни

Герберт Джордж Уэллс

A Story of the Days to Come

Перевод В. Г. Тана-Богораза (1909).

## Герберт Уэллс.


## Грядущие дни.


A Story of the Days to Come (1899). The Pall Mall Magazine, Jun 1899.


Переводчик В. Г. Тан.


Первая публикация перевода: Уэллс Г. Д. Собрание сочинений в 9 (13)-ти тт. Т.3. - СПб.: Шиповник, 1909.

Источник текста: Уэллс Г. Собрание сочинений в 12 тт. Т. 8 / Составитель Б. Акимов. - М.: Терра-Книжный клуб, Литература, 2002. - 384 с. С. 33-120

Оптическое распознавание символов и вычитка: http://sobakabaskervilej.ru (Официальный сайт повести Артура Конан Дойла "Собака Баскервилей").


## Глава I. ЛЕКАРСТВО ОТ ЛЮБВИ


Великолепный мистер Моррис был англичанином, который жил в дни королевы Виктории Благополучной. Был он человеком состоятельным и очень рассудительным. Он читал газету "Таймс" и аккуратно ходил в церковь. Когда ему перевалило за сорок, на лице у него застыло выражение спокойного презрения ко всем людям иного сорта, чем он сам.

Он был одним из тех людей, которые делают все в меру и вовремя, как подобает порядочному человеку. Он всегда носил такое платье, как подобает, -- совсем не франтовское, но и отнюдь не обтрепанное; делал надлежащие взносы на соответственные богадельни -- без хвастовства, но также и без скупости. И даже волосы его всегда были острижены до подобающей длины.

Все, что подобает иметь порядочному человеку в его положении, мистер Моррис имел. И что не подобает иметь порядочному человеку в его положении, того он не имел.

В числе всякого другого подобающего имущества мистер Моррис имел также жену и детей. Конечно, и жена была такая, как подобает, и детей именно столько и именно такие, каких подобает иметь порядочному человеку. И насколько было известно мистеру Моррису, не было за ними никаких фантазий и причуд. Они одевались прилично и солидно и жили в прекрасном доме, выстроенном с претензией на стиль времен королевы Анны, как это было в моде при королеве Виктории. Вместо бревен была лепная штукатурка с поддельным рельефом, и стены были обложены поддельным дубом, и терраса была из жженной глины с подделкой под мрамор, и над парадной дверью были цветные стекла вроде тех, какие бывают в церквах.

Сыновья мистера Морриса учились в солидных учебных заведениях и готовились к почтенным профессиям. Дочери его, несмотря на некоторые протесты, довольно фантастичные, были выданы замуж за приличных молодых людей, солидных и старообразных, с родством и связями. И наконец, когда настало подобающее время, мистер Моррис умер. Его могильный памятник был сделан из мрамора -- без глупых и трогательных надписей, почтенный и солидный, какой вообще полагался по стилю той эпохи.

После смерти своей мистер Моррис подвергся подобающим изменениям, и задолго до начала нашего рассказа его тело и кости уже превратились в прах и развеялись на все четыре стороны. Его дети, и внуки, и правнуки, и праправнуки тоже обратились в прах и тлен и развеялись по ветру. При жизни своей он ни за что не поверил бы, что в один из грядущих дней даже прах его правнуков развеется по ветру. И если бы кто стал распространяться об этом, он принял бы каждое слово как личную обиду.

Он был одним из тех почтенных людей, которые ни капли не интересуются грядущим. И, кажется, он даже полагал молчаливо, что после его смерти не будет никакого грядущего. Тем не менее это грядущее настало, и после того как прах его потомков до четвертого поколения смешался с землей, и дом с претензией на стиль рассыпался вместе с другими претензиями, и "Таймс" исчез, и цилиндр совершенно вышел из моды, и даже солидный могильный памятник был пережжен на известь и попал в бочку с цементом, и все, что мистер Моррис считал почтенным и незыблемым, рухнуло и рассыпалось, -- после всего этого мир все-таки продолжал как ни в чем не бывало идти вперед, и люди жили так же, как и покойный мистер Моррис, -- не заботились о грядущем и вообще ни о чем, кроме собственных дел, семьи и имущества.

И, странно сказать, даже малейший намек на это обстоятельство в свое время наверное разгневал бы мистера Морриса, -- но теперь по всему свету жили и дышали, повсюду были разбросаны люди, в жилах которых текла кровь мистера Морриса. Точно так же, как будет потом в надлежащее время разбросана жизнь и кровь каждого читателя этой правдивой истории и смешана вместе с сотнями других таких же источников жизни, вне пределов расчета и исследования.

В числе потомков этого мистера Морриса был один, столь же трезвый и рассудительный, как и его предок. Он был такого же приземистого плотного сложения, как тот древний человек девятнадцатого века, от которого он заимствовал свое имя Моррис {В подлиннике -- Morris.}, теперь это имя писалось фонетически -- Морис {В подлиннике -- Mwres.}. Лицо его имело точно такое же полупрезрительное выражение. Был он также человеком состоятельным по современному масштабу, и не любил "новомодных штук" и бредней о будущем прогрессе и о положении рабочего класса, -- точь-в-точь, как не любил всего этого его предок Моррис.

Он не читал газеты "Таймс" и даже едва ли знал, что когда-либо на свете существовала такая газета, ибо газеты давно исчезли в бездне времен. Но говорящий аппарат, который сообщал ему новости по утрам, был как будто живым голосом покойного Бловица, воплощенным в стальном механизме.

Этот говорильный аппарат походил размерами и формой на круглые стенные часы. С передней стороны, внизу, были электрический барометр, такой же календарь и хронометр, а кроме того, автоматический указатель предстоящих деловых свиданий. Но вместо циферблата часов зияло открытое устье металлического рупора.

Когда в аппарате имелись новости, из рупора неслось "галлоуп! галлоуп!" -- как будто индюк клохтал, и тотчас же резкий голос выкликал громогласно каждый параграф. Он сообщал Морису ясным, звучным, немного гортанным голосом обо всех происшествиях за минувшие полсуток; о несчастных случаях на воздушных поездах, летавших вокруг света; о приездах знатных особ на тибетские горные курорты; о собраниях акционеров больших монопольных компаний за прошлый вечер. Слушая все это, Морис одевался. И если ему надоедали эти сообщения, он нажимал кнопку, аппарат на секунду как будто давился, а потом начинал говорить о чем-нибудь другом.

Конечно, туалет Мориса совсем не походил на туалет его предка. И трудно сказать даже, который из двух был бы больше смущен, очутившись в платье другого. Морис, во всяком случае, скорее бы вышел на улицу совсем нагишом, чем согласился бы напялить на себя черный фрак, серые брюки, перчатки и цилиндр, хотя именно это платье когда-то придавало мистеру Моррису его самоуверенную солидность.

И затем, Морису не приходилось бриться: искусный оператор давно удалил с его лица каждый волос вместе с корнем. Одеваясь, он прежде всего натягивал брюки красивого янтарно-розового цвета, из материи, непроницаемой для воздуха. Он надувал их при помощи ручной помпы так, чтобы получалось впечатление, что у него здоровые, крепкие мускулы.

После этого он надевал прямо на голое тело такую же пневматическую куртку. Таким образом, костюм Мориса представлял собой изолирующий воздушный слой и прекрасно защищал против жары и холода. Поверх пневматического костюма Морис набрасывал тунику из тонкого шелка янтарного цвета и, в заключение, алый плащ с причудливо вырезанным краем. На голове у Мориса давно уже не было волос: все волосы были искусно удалены, и Морис носил красивую ярко-красную шапочку. Шапочка эта была слегка надута водородом и, присасываясь, крепко держалась на голове; этот головной убор больше всего походил на петушиный гребешок. Сознавая скромность и приличие своего костюма, Морис спокойным взором смотрел прохожим в лицо.

Этот Морис (вежливый титул "мистера" давно уж вышел из употребления) состоял на службе в Управлении Главного Треста Воздушных и Водяных Двигателей, который владел всеми воздушными турбинами и водопадами на земном шаре и снабжал человечество электрической энергией, а также водой.

Он жил в огромной гостинице на Седьмой улице и занимал обширное и комфортабельное помещение на семнадцатом этаже. Домашнее хозяйство и семейная жизнь давно уступили место более утонченным формам общественности. Домашняя прислуга исчезла; кухня усложнилась; требования личного комфорта значительно повысились; арендная плата за землю в городах очень поднялась; вести отдельное хозяйство не было никакой возможности, если бы даже кто и обладал такими варварскими вкусами, как во времена королевы Виктории...

Окончив свой туалет, Морис вышел в широкий коридор, посередине которого проходила подвижная платформа. На платформе были расставлены стулья, и на стульях сидели изящно одетые мужчины и дамы.

Раскланявшись со знакомыми -- разговаривать до завтрака считалось неприличным, -- Морис занял один из стульев и через несколько секунд подъехал к лифту. На лифте он спустился в большой роскошный зал, где автоматически подавался завтрак.

Однако завтрак теперь был совсем не такой, как во времена королевы Виктории. Толстые караваи хлеба, которые надо было резать на ломти и намазывать маслом, для того чтобы сделать их съедобными; куски мяса, изрубленные и поджаренные, чтобы хоть слегка замаскировать, что это трупы животных; яйца, только что взятые из под испуганной курицы, -- вся эта грубая пища внушила бы только отвращение и ужас утонченному вкусу современных людей.

Теперь приготовлялись пирожки и печенья приятного вида и разнообразной формы, так что уже не было ни малейшего сходства с внешним видом несчастных животных, которые отдали свое тело и свою кровь на приготовление этих изящных блюд.

Блюда появлялись из особого шкафчика сбоку стола и автоматически катились по рельсам вперед. Поверхность стола на взгляд и на ощупь человеку XIX века показалась бы покрытой камчатным полотном. На самом деле это был оксидированный металл, который очень легко можно было вымыть тотчас же после еды. В зале были сотни таких столиков, и за столиками по одному или целыми компаниями сидели современники Мориса. Когда Морис сел за стол, заиграл незримый оркестр -- и звуки заполнили весь зал.

Но Морис не интересовался ни завтраком, ни музыкой. Его глаза все обращались к проходу между столами, как будто он поджидал кого-то запоздавшего. Наконец он быстро встал и сделал кому-то приветственный жест рукой.

В проходе показался господин, высокий и смуглый, в двухцветном желто-зеленом костюме.

У него было бледное лицо и напряженный, странно серьезный взгляд. Медленными, размеренными шагами человек этот подошел ближе. Морис сел и рядом с собой поставил стул для пришедшего.

-- Я думал уже, что вы не придете, -- сказал Морис.

Хотя и прошло уже много времени, английский язык все еще оставался почти таким же, каким он был в эпоху Виктории Благополучной. Применение фонографа и других приспособлений для записи звуков и постепенная замена книг такими звуковыми записями не только спасли человеческое зрение, но одновременно еще ввели в обиход хорошие образцы языка и тем остановили представлявшийся столь неизбежным процесс изменения человеческой речи.

-- Меня задержал пациент,-- сказал господин в желто-зеленом, -- и, правду сказать, довольно интересный... Видный политический деятель... гм... страдает от переутомления...

Он посмотрел на завтрак и присел к столу.

-- Я, знаете, не спал почти двое суток...

-- Скажите! -- сказал Морис. -- Двое суток не спали! Вам, гипнотизерам, видно, покою не дают.

Гипнотизер положил себе на тарелку густого янтарного желе.

-- Ко мне обращаются многие, -- сказал он скромно. -- Бог знает, что бы мы делали без вас.

-- О, мы вовсе не так уж необходимы, -- возразил гипнотизер, медленно смакуя желе. -- Свет обходился без нас не одну тысячу лет. Даже двести лет назад нас еще не было, по крайней мере, в практической медицине. Были, конечно, лекари, сотни и тысячи, по большей части невежды страшные и все -- как бараны; у всех -- одни и те же рецепты. Но врачей духа не было совсем, если не считать нескольких грубых, эмпирических попыток в этой области.

Он замолчал и занялся своим желе.

-- Разве в то время людские умы не подвергались болезням? -- спросил Морис.

Гипнотизер покачал головой:

-- В то время не обращали внимания, если кто и бывал немного с придурью. Жить было легко и просто. Не было такого соперничества. Если уж у кого в голове было здорово неладно -- ну, тогда замечали. Тогда отправляли людей... Только тогда можно было отправить в этот... как его называли?.. дом умалишенных.

-- Я знаю, -- сказал Морис. -- В этих глупейших исторических романах, которые теперь вошли в такую моду, герой постоянно спасает молодую девицу из дома умалишенных или из другого места в таком же роде... Меня, впрочем, весь этот вздор не очень интересует.

-- Меня интересует, -- сказал гипнотизер. -- Так увлекательно думать об этих странных, причудливых, полуцивилизованных днях девятнадцатого века, когда мужчины были мужественны, а женщины наивны. Мне нравятся повести с такими приключениями. Любопытное было время: грязные железные дороги; паровозы, изрыгающие клубы дыма; странные маленькие домики; запряженные лошадьми повозки. Вы, должно быть, не читаете печатных книг?

-- Ну нет, -- сказал Морис. -- Я учился в новой школе, и мы не занимались такой устарелой чепухой. С меня совершенно довольно и говорильных машин.

-- Без сомнения, -- сказал гипнотизер и стал выбирать для себя новое блюдо, -- без всякого сомнения... Знаете ли, -- начал он снова, накладывая себе на тарелку порцию темно-голубого паштета, который выглядел весьма аппетитно, -- в те дни о нашем искусстве никто и не думал. Если бы тогдашним людям кто-нибудь сказал, что через две сотни лет целый класс врачей будет специально заниматься лечением духа и памяти, внушать полезные идеи, изглаживать воспоминания, побеждать и регулировать вредные инстинкты, и все это посредством гипнотизма, -- да они никогда не поверили бы, что такие вещи возможны. Только немногие знали о том, что приказание, полученное под гипнотическим внушением, даже приказание забыть или приказание хотеть, будет непременно исполнено потом, по окончании сеанса. А между тем и тогда уже иные могли бы указать, что такой результат от внушения наступает в свое время с неизбежностью не меньшей, чем, скажем, прохождение Венеры. И тогда уже иные предвидели, что должно выйти из гипнотического внушения.

-- Разве тогда уже знали о гипнотизме?

-- О да! Его даже применяли для удаления зубов без боли и так далее... Этот голубой паштет удивительно вкусен. Что это такое?

-- Не имею понятия, -- сказал Морис, -- хотя правда -- он очень хорош. Возьмите еще.

Гипнотизер похвалил еще раз и взял новую порцию.

-- Между прочим, -- начал опять Морис, стараясь принять небрежный тон, -- по поводу этих романов, э... Мне вспомнилось, э... что я хотел говорить с вами о чем-то подобном... -- Он замолчал и перевел дух.

Гипнотизер слегка насторожился, не оставляя еды.

-- Видите ли,-- сказал Морис, -- дело в том, э... что у меня есть дочь. Я, знаете ли, дал ей, э... тщательное воспитание. Не было такого лектора из самых выдающихся, чтобы она от него не имела телефонного провода. Танцы, пластика, манеры, философия, художественная критика... и все такое. -- Он сделал рукой широкий жест. -- Я, видите ли, думал выдать ее замуж за моего друга Биндона. Из общества Летательных Станций. Знаете, такой невысокий брюнет; человек не совсем приятный, если правду сказать, но, в общем, отличный малый.

-- Да, -- сказал гипнотизер. -- А сколько ей лет?

-- Восемнадцать.

-- Опасный возраст... Дальше...

-- Видите ли... Она, я вам скажу, начиталась этих романов до крайности, даже философию забросила. Набрала себе в голову всякий вздор, например, о воинах, которые сражались с этими... как их?.. этрусками, что ли?

-- Быть может, с египтянами?

-- Очень возможно. Пускай с египтянами. Дрались, знаете ли, мечами, пистолетами и всякими штуками... Ужас такой! И еще о юных героях на миноносках, которые взрывали испанцев, кажется, и о других таких же авантюристах. И по этому поводу решила, что она должна выйти замуж по любви. А этот бедный маленький Биндон...

-- Понимаю, мне приходилось лечить таких, -- сказал гипнотизер. -- А как зовут того, другого?

Морис с виду сохранял полнейшее хладнокровие.

-- Не знаю даже, как и осветить, -- начал он смущенно. -- Этот человек, -- голос его понизился почти до шепота, -- просто служащий на одной из платформ, где пристают парижские аэропланы. Он, как это говорится в романах, приятной наружности, очень молод и очень эксцентричен. Увлекается стариной, умеет читать и писать. И она тоже. И вместо того чтобы разговаривать по телефону, как делают разумные люди, они пишут и пересылают друг другу эти, как их...

-- Записки?

-- Нет, не записки... Как это... Ах да, поэмы! Гипнотизер поднял вверх брови.

-- Как они познакомились?

-- Случайно. Она споткнулась, выходя из парижского аэроплана, и он подхватил ее. Минуты было довольно, чтобы произошла эта скверная история.

-- Ну, -- сказал гипнотизер, -- что же еще?

-- Разве этого мало? -- сказал Морис. -- Надо их остановить. Именно ради этого я и просил вас приехать. Что нужно сделать? И что возможно? Я ведь не знаю, я не специалист... Но вы...

-- Гипнотизм -- не волшебство, -- сказал господин в зеленом, опираясь обеими руками на обеденный стол.

-- Да, конечно. Но все-таки...

-- Людей нельзя гипнотизировать против их воли. Если у нее хватило духа, чтобы воспротивиться браку с Биндоном, то хватит, конечно, и на то, чтобы оттолкнуть гипнотическое внушение. Но если бы удалось ее загипнотизировать каким хотите способом, тогда...

-- Вы могли бы...

-- Да, конечно. Только бы нам подчинить ее гипнозу, и тогда мы можем внушить ей, что она должна выйти замуж за Биндона, что это ее судьба, или что тот молодой человек отвратителен и что вид его должен вызывать у нее тошноту, или еще что-нибудь в том же роде. Или же мы можем усыпить ее покрепче и внушить ей полное забвение обо всем этом.

-- Вот это лучше всего.

-- Вся задача в том, как ее загипнотизировать. Вам, конечно, не следует и виду подавать. Насчет вас она и без того настороже.

-- Как это глупо, -- проворчал Морис, -- человек не может располагать собственной дочерью! Гипнотизер немного подумал.

-- Дайте мне имя и адрес девушки, -- сказал он, -- и все сведения, какие у вас есть. Кстати, не замешаны ли тут денежные вопросы?

Морис замялся.

-- Есть некоторая сумма, даже, если хотите, значительная сумма, в бумагах Дорожной Компании, -- наследство от матери. Это особенно досадно.

-- Понимаю, -- сказал гипнотизер. И допрос продолжался.

Между тем Элизабет Морис сидела в приемной в одном из верхних этажей Летательной Станции вместе со своим другом. Он читал ей поэму, которую написал в это утро во время дежурства на станции. Кончил -- и оба замолчали. В эту самую минуту с высоты, с неба, стал спускаться аэроплан, возвращавшийся из Америки. Вначале он был как маленькое бледное пятнышко среди далеких прозрачных облаков. И почти тотчас же пятнышко стало белее и шире, выросло -- и они могли уже разглядеть ряды парусов, каждый парус шириной несколько сот футов, и длинный корпус машины, и даже пассажирские кресла, которые отсюда представлялись линией точек. И хотя аэроплан падал вниз, казалось, что он поднимается в небо, и его черная тень запрыгала по городской кровле, направляясь к ним. Раздался шум рассекаемого воздуха и резкий свисток. Это сирена машины извещала платформу о своем приближении. И тотчас же свисток оборвался; аэроплан спустился вниз, и небо по-прежнему было свободно и ясно.

Элизабет снова взглянула в лицо своему другу. Дэнтон прервал молчание и стал говорить о том, как они разорвут все путы, в одно прекрасное утро взлетят в небеса на таком же аэроплане и направятся в другое полушарие, в солнечный город веселья на берегу Японского моря. По временам Дэнтон начинал говорить на том странном языке, который целиком состоит из уменьшительных и ласкательных и на котором испокон веков говорят влюбленные; впрочем, как и все влюбленные, Дэнтон считал, что этот язык -- именно его изобретение.

Слушать Дэнтона ей было приятно и вместе с тем несколько страшно. И когда он стал умолять, чтобы это чудное утро настало скорее, она сказала застенчиво: "Милый, потом... когда-нибудь..." После этого ему пришлось вернуться наверх на дежурство. Она прошла к подъемной машине, поднялась вверх и вышла на одну из городских улиц, прикрытую сверху стеклянной кровлей и полную бегущих платформ. На одной из этих платформ она доехала до своей квартиры в Большом Женском Отеле и, для того чтобы развлечь свои мысли, присоединила телефон к ученому лектору. Но в сердце у нее сияло яркое солнце с летательной станции, и перед этим сиянием вся ученость в мире казалась скучной и серой.

Она провела полдень в гимнастическом зале и пообедала вместе с двумя другими подругами и общей компаньонкой: в зажиточных классах еще держался обычай брать компаньонку для девушек-сирот, У компаньонки был гость, приличный господин в зеленом и желтом; у гостя было бледное лицо и живые глаза. Он завел интересный разговор и, между прочим, стал хвалить новый исторический роман популярного беллетриста, только что выпущенный в свет. Этот роман касался эпохи Виктории, и автор в подражание старомодным книгам ввел отдельные заголовки для каждой главы; например: "Как извозчики из Пимлико задержали омнибусы с Виктории и о битве в Дворцовом квартале", или: "Как полисмен на Пикадилли был убит среди белого дня при исполнении служебных обязанностей".

Господин в зеленом и желтом похвалил это нововведение.

-- Меня привлекают эти яркие заголовки, -- сказал он. -- Они с двух слов вводят вас в этот причудливый, буйный мир, где люди на грязных улицах натыкались на животных и на каждом углу могла встретиться смерть. В то время была настоящая жизнь! Каким широким должен был казаться людям наш маленький свет! Были даже страны еще неизведанные. Мы, современные люди, почти уничтожили саму способность удивляться. Жизнь наша протекает в таком образцовом порядке, что совершенно не осталось места для мужества, терпения, веры и разных благородных страстей.

Он говорил и говорил, увлекая воображение слушательниц, и наконец, эта жизнь, которую они вели в огромном Лондоне XXII века, перемежая ее поездками во все концы земли, эта жизнь стала казаться бледной и скучной по сравнению с красками преображенного прошлого.

Элизабет слушала молча, но постепенно заинтересовалась и даже робко стала вставлять короткие фразы. Господин в желто-зеленом отвечал мимоходом и тотчас же возвращался к своему увлекательному рассказу. Теперь он описывал новый метод художественного восприятия. Люди подвергаются гипнотизации и посредством ряда искусных внушений приходят к тому, что воображают себя живущими в древнее время. Они переживают любой исторический роман как подлинную жизнь, и после пробуждения у них остается об этом воспоминание, как о действительных событиях.

-- Мы искали этот способ много лет, -- говорил гипнотизер, -- и наконец нашли. Теперь мы создаем искусственные сны. Подумайте, какие это дает надежды обогатить человеческий опыт, оживить фантазию, дать человеку убежище от этой прозаической жизни!

-- И вы этого достигли? -- с жаром спросила компаньонка.

-- Да, достигли, -- сказал гипнотизер, -- Вы можете заказать себе сон по собственному выбору.

Компаньонка первая подверглась внушению и, проснувшись, была потрясена чудесной живостью сна.

Две другие девушки, заразившись ее энтузиазмом, тоже отважились сделать экскурсию в чудесное прошлое.

Элизабет никто не приглашал последовать их примеру. Она соблазнилась сама и рискнула спуститься в царство грез, где исчезают свободный выбор и свободная воля.

Так удалась эта маленькая хитрость.

На следующее утро Дэнтон напрасно ждал в прежней зале под станцией -- Элизабет не пришла. Он огорчился и даже рассердился. Она не пришла на второй и на третий день. Тогда он испугался. Чтоб скрыть свой страх от самого себя, он стал составлять ряд новых сонетов, собираясь прочесть их Элизабет при первой же встрече.

Три дня он подавлял свое беспокойство, но наконец правда предстала перед ним -- ясная, холодная, неоспоримая. Она, должно быть, заболела или, быть может, умерла, -- он не хотел допустить, что она разлюбила. Еще неделя прошла в медленной пытке. Потом он увидел, что на всей земле ему нужна только она одна, и пусть нет никакой надежды, все равно он будет искать ее, пока не отыщет.

У него были кое-какие деньги. Он бросил свое место и стал отыскивать девушку. Он не знал условий ее семейной жизни, не имел даже ее адреса: Элизабет хотела, чтобы их красивую любовь не портили эти ненужные подробности, а в особенности заботилась о том, чтобы как-нибудь не обнаружилась разница в их материальном положении.

Городские улицы открылись перед Дэнтоном направо и налево, на восток и на запад. Даже еще в эпоху Виктории Лондон был лабиринтом -- маленький Лондон с его жалким четырехмиллионным населением. А теперь это был уже Лондон XXII века с населением в тридцать миллионов. Дэнтон сначала искал с неослабной энергией, не оставляя себе времени даже на еду и на сон. Минули недели и месяцы, он прошел сквозь все стадии усталости, отчаяния, уныния и гнева. Уже не оставалось ни малейшей надежды, но Дэнтон еще долго расхаживал по улицам, почти машинально заглядывал в лица, толкался в толпе, скитался по всем переулкам, проходам и подъемам этого огромного человеческого улья.

Наконец, совсем неожиданно, Дэнтон увидел ее.

Был праздничный день. Дэнтону захотелось есть. Он заплатил за билет и вошел в обеденную залу одного из больших городских ресторанов. Пробираясь вперед между бесчисленными столами, он машинально разглядывал лица сидевших людей.

И вдруг остановился, не веря глазам. Совсем близко, в десяти шагах, сидела Элизабет и смотрела прямо на него. Глаза у нее были холодные, чужие, равнодушные, как у статуи. Она остановила взор на Дэнтоне, потом взгляд ее скользнул дальше.

Уж не обознался ли он? Нет, это была она. Он узнавал каждый жест ее руки, каждый локон, своенравно падавший на белую шею. Сидевший рядом с Элизабет сказал ей что-то, и она улыбнулась ему. Это был невзрачный человек, в странном костюме с выступами и рогами, надутыми воздухом, -- похожий на большую лягушку. Это был Биндон, счастливый жених, выбранный для Элизабет ее отцом.

С минуту Дэнтон стоял бледный, с диким взглядом. Потом ощутил необычайную слабость и должен был присесть у одного из столиков. Он сидел, отвернувшись от Элизабет, и не смел уже больше взглянуть на нее. Когда наконец он решился и поднял глаза, Элизабет, Биндон и еще двое уже вставали, чтобы уйти. Этими другими были ее отец и компаньонка.

Дэнтон неподвижно сидел, пока четыре фигуры не стали исчезать вдали. Тогда он внезапно вскочил и бросился вдогонку. На одну минуту он потерял их из виду. Потом на одной из пересекавших город широких улиц с подвижными путями он снова встретил Элизабет и ее компаньонку. Биндон и Морис исчезли.

Дэнтон больше не мог сдерживаться. Он чувствовал, что должен тотчас же заговорить с нею -- иначе все кончено. Он протиснулся вперед к тому месту, где они сидели, и сел рядом. Его бледное лицо было искажено истерическим возбуждением. Он схватил Элизабет за руку.

-- Элизабет! -- позвал он.

Она обернулась с неподдельным изумлением. На лице ее не отразилось никакого чувства -- только страх перед незнакомым человеком.

-- Элизабет! -- крикнул он еще раз, и голос его прозвучал странно, как чужой, -- Дорогая моя, ведь вы узнаете меня?..

На лице Элизабет отразилось только беспокойство и недоумение. Она отодвинулась в сторону. Компаньонка, маленькая седоволосая женщина с подвижным лицом, подвинулась вперед. Ее холодные глаза спокойно смерили Дэнтона с ног до головы.

-- Что вы сказали? -- спросила она.

-- Эта молодая дама, -- сказал Дэнтон, -- знает меня.

-- Вы знаете его, милочка?

-- Нет, -- сказала Элизабет странным тоном и поднесла руку ко лбу, как будто повторяя заученный урок. -- Я не знаю его. Я знаю... что я не знаю его.

-- Но как же это... -- сказал Дэнтон растерянно, -- Как же это вы меня не знаете? Ведь это я, Дэнтон. Мы с вами так много разговаривали. Вспомните летательную платформу... наше местечко вверху под открытым небом... стихи...

-- Нет! -- воскликнула Элизабет. -- Нет, я не знаю его... я не знаю... есть что-то... но я не знаю... Я знаю только то, что я не знаю его.

На лице ее было написано глубокое смутное страдание. Острые глазки компаньонки перебегали от девушки к молодому человеку.

-- Видите, -- сказала она с бледным подобием улыбки. -- Она не знает вас.

-- Я не знаю вас, -- повторила Элизабет. -- В этом я уверена.

-- Но, дорогая, вспомните песни, стихи...

-- Она вас не знает,-- сказала компаньонка. -- Вы, очевидно, ошиблись. Прошу вас оставить нас в покое. Нельзя же приставать на улице к незнакомым дамам...

-- Однако... -- возразил Дэнтон, и его бледное лицо выразило отчаянный протест против неумолимой судьбы.

-- Оставьте нас, молодой человек, -- нахмурилась компаньонка.

-- Элизабет! -- закричал Дэнтон. На ее лице отразилась явная мука.

-- Я вас не знаю! -- крикнула она, поднося руку ко лбу. -- О, я вас не знаю!

Дэнтон просидел с минуту как пришибленный. Потом вскочил с места и застонал вслух.

Он поднял правую руку к далекой стеклянной крыше, висевшей над улицей -- это было городское небо, потом повернулся и бросился прочь, быстро переходя с платформы на платформу. Через минуту он исчез в толпе.

Компаньонка следила за ним глазами, потом оглянулась на лица любопытных, которые успели собраться кругом.

-- Скажите... -- сказала Элизабет, хватая ее за руку. Она была так взволнована, что не обращала внимания даже на зрителей. -- Кто был этот человек? Кто был этот человек?

Компаньонка удивленно подняла брови. Потом сказала громко и умышленно внятно:

-- Какой-нибудь сумасшедший. Мы его до сегодняшнего дня ни разу не видели.

-- Ни разу?

-- Ни разу, милочка. Не думайте о таких пустяках.

Вскоре после этого знаменитый гипнотизер, любивший одеваться в зеленое с желтым, принимал у себя нового пациента. Это был молодой человек, бледный, растрепанный, с возбужденным лицом. Он бегал по комнате взад и вперед.

-- Я хочу забыть, -- повторял он, -- я должен забыть!

Гипнотизер посмотрел на него спокойным взглядом, изучая его лицо, одежду, движения.

-- Забыть -- всегда значит потерять что бы то ни было, радость или горе. Впрочем, вам лучше знать. Придется заплатить.

-- Только бы мне забыть.

-- Это нетрудно, раз вы сами хотите. У меня бывали дела потруднее. Да вот еще недавно. Я даже сомневался в успехе. Дело было сделано против желания загипнотизированного лица. Тоже любовная история, как и у вас. Но только это была девушка. Могу вас уверить, что...

Молодой человек подошел и сел перед гипнотизером. Все существо его напряглось. Глаза его стали острее и спокойнее.

-- Я вам скажу, -- начал Дэнтон. -- Вам надо, конечно, знать, в чем дело. Была такая девушка. Имя ее -- Элизабет Морис.

Он остановился. В глазах у гипнотизера мелькнуло удивление. Теперь Дэнтон все понял. Он вскочил, нагнулся к сидящей фигуре и стиснул желто-зеленое плечо. С минуту он не мог найти нужных слов.

-- Отдайте мне ее, -- сказал он наконец, -- отдайте мне ее.

-- Что такое? -- испуганно бормотал гипнотизер.

-- Отдайте мне ее!..

-- Кого ее?

-- Девушку, Элизабет Морис!

Гипнотизер попробовал вырваться. Он приподнялся со стула. Но рука Дэнтона сжалась еще крепче.

-- Пустите! -- крикнул гипнотизер и толкнул Дэнтона в грудь.

Они начали бороться. Это были странные неуклюжие движения. Ни тот ни другой не имели понятия о правильной борьбе: атлетический спорт уцелел только в цирках. Но Дэнтон был моложе и сильнее. Они повозились с минуту, потом гипнотизер повалился на пол и ударился головой о ножку стула. Дэнтон тоже упал. Испуганный своей победой, он тотчас же вскочил на ноги, но гипнотизер лежал все так же неподвижно. На лбу у него выступила белая шишка, и из рассеченного места тянулась тонкая красная струйка.

С минуту Дэнтон стоял над ним, не зная, что делать; руки у него тряслись.

Он подумал о последствиях, и ему стало страшно. Двинулся было к двери, но тотчас же вернулся.

-- Нет, -- сказал он вслух и подошел к противнику. Преодолевая инстинктивное отвращение культурного человека к крови, он наклонился к лежащему и пощупал у него сердце. Потом осмотрел рану. Потом поднялся и огляделся кругом. В голове у него родился новый план.

Через несколько минут гипнотизер пришел в чувство. Голова у него болела. Спиной он опирался о колени Дэнтона, который смачивал ему лицо водой.

Гипнотизер помолчал. Потом жестом показал, что, по его мнению, уже пора бы и перестать поливать его водой.

-- Дайте я встану, -- сказал он.

-- Погодите немного, -- сказал Дэнтон.

-- Вы меня ударили, -- сказал гипнотизер, -- вы, негодяй этакий!

-- Мы одни, -- возразил Дэнтон, -- и дверь заперта. Они молчали и думали.

-- Если я перестану смачивать, -- сказал Дэнтон, -- у вас на лбу вылезет такой синяк...

-- Смочивайте, если угодно, -- сказал гипнотизер угрюмо.

Опять помолчали.

-- Так поступали в каменном веке, -- сказал гипнотизер. -- Борьба! Насилие!

-- В каменном веке никто не смел становиться между мужчиной и женщиной, -- возразил Дэнтон.

Гипнотизер немного подумал.

-- Что, собственно, вам нужно? -- спросил он.

-- Пока вы лежали без чувств, я разыскал в ваших списках адрес девушки. Я не знал его раньше. Я позвонил ей по телефону. Она скоро будет здесь.

-- Вместе с компаньонкой?

-- Это все равно.

-- Что же это такое? Я не понимаю. Что вы хотите сделать?

-- Я подыскал себе также и оружие. Удивительная вещь, как мало оружия теперь попадается на свете! И подумать, что в каменном веке люди, кроме оружия, ничего не имели. Я нашел вот эту лампу, отодрал провода и всякие другие штуки -- и вот она...

Он поднял лампу над головой гипнотизера.

-- Этим я могу очень легко разбить вам череп. И я разобью, если вы не сделаете того, что я вам скажу.

-- Насилием ничего не излечишь, -- ответил гипнотизер цитатой из "Новейшей книги афоризмов о морали".

-- Ну, тут уж болезнь, от которой я во что бы то ни стало хочу избавиться.

-- Ну?

-- Вы скажете компаньонке, что вы собираетесь внушить девушке согласие на брак с этой рогатой тварью... знаете, рыжий такой, а глаза как у хорька... Об этом, должно быть, уже говорилось?

-- Да, говорилось.

-- Ну вот. И под этим предлогом вы ей вернете память обо мне.

-- Это не соответствует профессиональной этике.

-- А я вам вот что скажу: я и жизни не пожалею, чтобы не потерять этой девушки, я готов на все. Мне нет никакого дела до ваших соответствий. Если не выйдет по-моему, вам не прожить и минуты. Оружие это плохое, и вам, должно быть, достанется смерть не без боли. Но я все-таки убью вас. Теперь, я знаю, убивать не принято, главным образом потому, что не из-за чего убивать.

-- Компаньонка увидит вас.

-- Я спрячусь в этом углу, за вашей спиной. Гипнотизер подумал.

-- Вижу, вы юноша решительный, -- сказал он, -- и к тому же полудикарь. Я старался исполнить свой профессиональный долг по отношению к клиенту. Но если вы решились принудить меня...

-- Не вздумайте лукавить!

-- Я не стану рисковать головой из-за такого пустячного дела.

-- А потом?

-- Гипнотизеры и врачи не любят скандалов. Вам нечего бояться нескромности. Я ведь не дикарь. И вообще мне все это надоело. Вдобавок через день-другой я уже прощу вам...

-- Спасибо. Теперь, когда мы обо всем сговорились, вам нет надобности больше лежать на полу.