# Школа филеров

Павел Елисеевич Щеголев

Щеголев П. Е. Охранники, агенты, палачи

М.: Просвет, 1992.


## ШКОЛА ФИЛЕРОВ162


При охране "существующего государственного и общественного порядка" Департамент полиции, "в целях освещения замыслов вожаков революционного движения", пользовался, с одной стороны, "внутренней агентурой", а с другой -- "наружным наблюдением"; наиболее ценные сведения доставлялись Департаменту именно "внутренним" наблюдением, которое осуществлялось при помощи разного ранга "сотрудников", иногда весьма крупных провокаторов, проникавших в самую глубь революционных организаций, причем для замаскирования истинного характера своей деятельности этим полицейским агентам приходилось принимать иногда самое серьезное участие в работе революционных организаций. Дегаев163, Геккельман-Ландезен, Азеф, Малиновский164 иногда шли в своей революционной работе так далеко, что это совсем не соответствовало планам их руководителей, так как ни Судейкин165, ни Плеве, конечно, не предполагали, что на них обрушатся удары их агентов; однако опасность такой игры с огнем не могла заставить Департамент полиции отказаться от услуг своих секретных "сотрудников", так как все же благодаря им получались весьма обстоятельные сведения и о личном составе противоправительственных партий, и об организации их, и о методах борьбы, принимавшихся в тот или иной момент, и о важнейших планах революционных деятелей. Сведения эти представлялись руководителям политического розыска настолько существенными, давали им, по-видимому, такую надежную опору для охранения "исторических устоев" от всяких злонамеренных покушений, что из-за их добывания стоило идти и на явный риск, как это разъяснял Столыпин по поводу разоблачения азефовщины.

Конечно, с материалом, доставляемым этой внутренней агентурою, не могли ставиться рядом те сведения, которые получались при помощи наружного наблюдения; тем не менее, пренебрегать подобными сведениями Департамент не считал возможным и, напротив, прилагал все время серьезнейшие усилия к тому, чтобы расширить круг деятельности агентов наружного наблюдения, настаивая, что именно благодаря наружному наблюдению, умело поставленному, он мог во многих случаях достигнуть весьма успешных результатов в своей борьбе с различными революционными организациями; наружным наблюдением, без содействия даже иногда внутренней агентуры, раскрывались опаснейшие предприятия революционных кружков, излавливались пропагандисты противоправительственных учений, накрывались тайные типографии, захватывались транспорты революционной литературы, фабрики взрывчатых веществ, в корне подрывались террористические акты и т. п. Такие плодотворные результаты получались вследствие умственного развития агентов наружного наблюдения, вследствие серьезной теоретической и практической их подготовки опытными, авторитетными руководителями политического розыска. Однако, наряду с достоинствами, Департамент находил в агентах наружного наблюдения и довольно много существенных недостатков, а поэтому, кроме обстоятельной инструкции, признавал необходимым озаботиться серьезным обучением и воспитанием филеров, т. е. агентов наружного наблюдения. Особенно внимательно отнесся к этому вопросу Департамент полиции во времена Столыпина, когда выдвинулась даже на очередь идея основания специальной школы филеров.

Как видно из представленного в 1909 г. генералу Курлову краткого исторического обзора, озаглавленного "Записки для памяти", план правильной организации наружного наблюдения, организации, при которой достигалось бы соответствующее целям розыска "воспитание и обучение филеров", давно уже составлял предмет забот Департамента. Уже в 1894 г. Департамент, как сообщается в записке, "вынужден был озаботиться приобретением соответствующей агентуры в целях освещения замыслов вожаков революционного движения, а для разработки получаемых сведений выдвинулся вопрос о необходимости сформирования при Московском охранном отделении, как центральном по месту своего положения, летучего отряда наблюдательных агентов, в числе 30 человек, которые командировались, по указаниям Департамента полиции, в разные местности империи для наблюдения за неблагонадежными лицами". Деятельность этого отряда дала настолько "благоприятные результаты", что в январе 1901 г. его состав был увеличен на 20 человек, а на содержание отряда стало отпускаться 31 800 рублей. Но в 1902 г. летучий московский отряд был расформирован, причем "большая часть личного его состава была распределена по образованным в означенном году в разных местностях империи Охранным отделениям, а 20 человек вошли в состав летучего отряда при Департаменте".

"Сосредоточение руководств центральным розыском в Департаменте полиции представляло,-- как утверждает "Записка для памяти", -- значительные преимущества, так как давало возможность центральному правительственному органу пользоваться полной осведомленностью в преступных замыслах представителей противоправительственного движения и в то же время контролировать деятельность подчиненных розыскных органов, но нельзя также умолчать о некоторых неудобствах, вызывавшихся подобной постановкой дела, а именно: направленные в провинцию секретные сотрудники иногда наталкивались на местную агентуру, что по большей части вызывало провал сотрудников, а командированные филеры нередко делались предметом для установления их личностей со стороны местных властей, и иногда далее подвергались задержанию".

Вероятно, вследствие этих недостатков организации П. Н. Дурново решил в 1906 г. упразднить летучий отряд при Департаменте; но тогда же ему был представлен доклад "о восстановлении при Департаменте полиции летучего отряда филеров" с указанием, что с широким развитием боевой деятельности революционных организаций все чаще и чаще возникают случаи острого положения революционного движения в той или другой местности, вызывающие необходимость немедленного и осторожного наблюдения посредством опытных агентов. В местностях, где не имеется Охранных отделений и где Жандармские управления ведут дело наблюдения исключительно посредством жандармских унтер-офицеров, в большинстве случаев хорошо известных местному населению, с особенной силой выступает необходимость спешной посылки туда наблюдательных агентов, опытных и никому не известных. При отсутствии летучего отряда приходится в таких случаях прибегать к командировкам агентов из Охранных отделений, иногда далеко отстоящих от подлежащей обследованию местности. Но такая мера приводит к необходимости ослаблять поставленное уже наблюдение в районах Охранных отделений, снимать людей с налаженного дела, а с другой стороны, весьма естественно, что Охранные отделения в собственных интересах стараются посылать людей худшего сорта и малонадежных, хотя серьезные обстоятельства в таких случаях требуют именно лучших сил. Личные качества филеров бывшего летучего отряда Департамента представляются особенно ценными потому, что большинство из них -- люди давно служащие (некоторые служили более 20 лет), прошедшие хорошую школу, дисциплинированные, хорошо знающие многих революционных деятелей, и в большинстве случаев могущие вести наблюдение самостоятельно. Обращаясь к вопросу о дороговизне содержания летучего отряда, нельзя не принять в соображение, что серьезные поручения, возлагаемые на филеров, нередко представляются вместе с тем и весьма опасными для них, а вышеприведенные свойства филеров отряда приводят к необходимости хорошей оплаты их полезного и опасного труда. Перемещение же их для усиления в местные охранные отделения в действительности не принесет никаких выгод в материальном отношении, так как при строгой определенности кредитов Охранных отделений, содержание при них лишних людей должно пасть по-прежнему на секретные суммы Департамента полиции".

Приняв во внимание все эти соображения, П. Н. Дурново приостановил расформирование летучего отряда, а 9 июля 1906 г. товарищ министра Макаров, ввиду того, то "находящиеся при Департаменте полиции филеры летучего отряда с января месяца фактически состоят в прикомандировании к Санкт-Петербургскому охранному отделению, приказал передать начальнику названного отделения отпускаемые по смете на содержание отряда деньги".

Однако вопрос об улучшении постановки наружного наблюдения этим не был вполне разрешен, и 5 июля 1907 г. заведующий Особым отделом Департамента полиции обратился к начальникам Охранных отделений со следующим циркуляром:

"Его превосходительство господин директор Департамента (М. И. Трусевич -- Ред.). Озабочиваясь улучшением подготовки филеров и полицейских надзирателей и предполагая в ближайшем времени организовать для этой цели специальные курсы, поручил мне обратиться к вам с покорнейшею просьбой сообщить из вашей практики наиболее характерные и выдающиеся эпизоды наружного наблюдения, в коих, благодаря проявленной филерами личной инициативе и сообразительности, наблюдение, несмотря на особую трудность обстановки, достигало намеченных целей, а равно и примеры отрицательного характера, где наблюдение проваливалось от неумения филера уйти от рутинных приемов и применить тот или другой чисто сыскной прием. Интересны также случаи и приемы задержания филерами выдающихся преступников, их находчивости при вооруженных сопротивлениях, во время производства обысков и т. п. В этих целях, независимо от ваших личных воспоминаний, благоволите предложить заведующему наружным наблюдением и филерам освежить в памяти все подобные и заслуживающие внимания поучительные примеры и записать их, не стесняясь изложением и формой, с указанием по возможности времени, места и действующих лиц; к рассказам филеров были бы очень желательны ваши личные комментарии.

Господин директор выражает надежду, что к настоящей просьбе его превосходительства вы не отнесетесь формально и не откажете уделить некоторое время этому делу, так как вопрос о лучшей подготовке филеров к их трудным обязанностям давно уже стоит на очереди, а как показал опыт, лучшим приемом для их обучения является ознакомление их с практическими результатами предстоящей им деятельности и, так сказать, историческими примерами, составление сборника которых является настоятельно необходимым.

Вместе с сим, не изволите ли признать возможным с своей стороны не отказать сообщить ваши соображения о том, как должно быть поставлено дело обучения филеров, чтобы они не ограничивались рутинными приемами неотступного наблюдения, а сделались настоящими филерами, которые, пользуясь тонкими нитями наружного наблюдения, умели бы найтись во всякой обстановке и не останавливались в случае надобности и перед чисто сыскными приемами.

Было бы очень желательно воспользоваться ценными указаниями опыта и примерами практики находящихся уже ныне на покое бывших деятелей и работников политического розыска, проживающих в вашем районе, от которых не откажите почерпнуть нужные сведения и включить их в вашу записку с указанием источников"166.

Этот циркуляр вызвал со стороны начальников охранных отделений целый ряд сообщений, с большими подробностями характеризующих службу филеров и полицейских надзирателей по наружному наблюдению. Начальники отделений весьма иногда обстоятельно развивали свои соображения об организации подготовки филеров, характеризовали свою собственную практику и порой приводили рассказы самих филеров. Перед нами развертывается яркая картина тех усилий, которые прилагались по всей России к установлению сложной системы наружного наблюдения. Особенно в этом отношении важными являются сообщениями начальника Московского охранного отделения, фон Коттена, который с достоинством признает, что его отделение было "школой для филеров", так что его ученики разбирались нарасхват другими Охранными отделениями.

"При выборе людей,-- докладывает фон Коттен,-- я обращал главное внимание на умственное развитие; затем обращал внимание на: 1) возраст, выбирая по возможности людей не старше 30 лет; 2) рост, безусловно не принимая людей высокого роста и отдавая предпочтение лицам ниже среднего роста; 3) зрение, выбирая людей с хорошим зрением (практика показала, что гоняться за особенно острым зрением бесполезно, так как и из лиц, обладающих довольно слабым зрением, выходили прекрасные филеры); 4) отсутствие каких-либо явно заметных физических недостатков, как, например, хромота, горбатость и т. п., как показала практика, лучшие филеры вырабатывались из казаков, мелких торговцев, приказчиков и тюремных надзирателей".

Набранных таким образом людей фон Коттен тренировал сперва в так называемом "комнатном обучении", которое он описывает таким образом:

"Теоретическое обучение начиналось с заучивания того порядка, в котором мною требовалось изложение примет, дабы не было беспорядочного изложения примет, вроде следующего: "шатен, в резиновой накидке, среднего роста, с бородой, в руках палка, лет 27, носит пенсне, худощавый". С этою целью я требовал, чтобы приметы излагались в следующем порядке: пол, лета, рост, телосложение, цвет волос, национальность; в дальнейшем я требовал изложения, начиная сверху вниз, сначала физических примет, затем примет одежды, а именно: длина и волнистость волос, лоб, брови, глаза, нос, усы, подбородок или борода, особые приметы, как-то: сутуловатость, горбатость, хромота, кособокость, беременность и т. д.; одежда -- головной убор, верхнее платье, брюки, ботинки или галоши; особые приметы: пенсне, палка, зонтик, муфта, сумочка и пр.

Для облегчения запоминания мною была изготовлена большого формата таблица, на которой вышеприведенный порядок был изображен с помощью наклеенных букв, а для облегчения усвоения -- таблицы с характерными носами и ушами. При этом обучаемым параллельно объяснялась примерная терминология, которой следует придерживаться при описании примет; так, например, я требовал обозначения цвета волос словами: брюнет, шатен, блондин, рыжий, седой, и не допускал употребления слов: каштановый, темно-русый, светло-русый и т. п.; обозначения роста словами: высокий, средний и малый, не допуская -- большой, низкий и пр.

Далее я последовательно вызывал каждого из обучаемых на средину комнаты и заставлял остальных описывать письменно его приметы, причем добивался однообразия в оценке отдельных примет, т. е. того, чтобы, если вызванный был, например, шатен, выше среднего роста, то чтобы все обучаемые обозначали его приметы именно этими терминами, а не называли его темным блондином, среднего роста или высокого роста. После некоторой практики в письменном изложении примет я вызывал двух из обучаемых и заставлял одного из них словесно описывать приметы другого, а затем предлагал кому-нибудь из остальных обучаемых указать на ошибки в сделанном описании. Этот прием вызывал всегда очень живое и внимательное отношение к делу обучаемых. Далее я заставлял описывать приметы кого-либо из отсутствующих лиц, принадлежащих к составу отдела, и теми же приемами добивался точного описания его примет.

Затем я переходил к ознакомлению обучаемых с различными формами одежды, наиболее часто встречающимися при ведении филерского наблюдения, особенно с формами учащихся в высших учебных заведениях, с каковой целью у меня были изготовлены особые картонные таблицы, на которых были прикреплены отличительные части каждой формы, а именно: значки на фуражках, петлицы, наплечные знаки, пуговицы, а далее на той же таблице были написаны цвета околышей, цвета воротников, брюк и кантов.

Наконец, я приступал к обучению так называемому "взятию по приметам". С этой целью я вызывал двух-трех человек в соседнюю комнату и приказывал им описать приметы того или другого из оставшихся в сборной комнате их товарищей (каждому разного). Составленные ими описания я приносил в сборную (оставляя писавших в другой комнате), и, прочтя какое-либо описание, предлагал одному из обучаемых решить, чьи приметы описаны. Кстати заметить, что при этом приеме обучения я иногда ограничивался описанием лишь физических примет, не допуская описания одежды, как примет переменных. Если вызванный пытался "угадать" по двум-трем первым приметам, я доводил его до такой приметы, которая резко не подходила к названному им лицу, и этим заставлял признать ошибочность ответа. Первое время дело подвигалось слабо, но через пять-шесть занятий некоторые из обучаемых стали безошибочно определять лицо, чьи приметы им были прочитаны. Тогда я перешел к описанию таким же образом примет лиц, служащих в отделе, но в данное время отсутствующих, не говоря, здесь ли это лицо, или нет, и вскоре добился того же результата. Иногда решения бывали очень оригинальные: отвечающий говорил, что, "по-видимому, хотели описать такого-то, но в такой-то примете ошиблись".

Рядом с "комнатным обучением" шла, по терминологии фон Коттена, "практическая подготовка", которая тоже представляется весьма любопытною по своим подробностям.

"Практическую подготовку,-- рассказывает фон Коттен,-- я вел, посылая обучаемых наблюдать за мною или за кем-либо из опытных филеров, причем последнему внушалось первое время ходить спокойно по улицам, делая лишь изредка так называемые "проверки", т. е. внезапно поворачиваясь в обратную сторону, делая остановки за углами и т. п. После того, как обучаемые приучались ходить, не напирая на наблюдаемого, последнему приказывалось замешиваться в толпу, переходить с конки на конку, ездить на пароходах, курсирующих вдоль рек и каналов, пользоваться проходными дворами и проч., Постепенно усложняя применяемые для "сбрасывания наблюдения" приемы.

Все это проходилось лишь в общих чертах, преследуя цель только ознакомить обучаемых с наиболее характерными приемами наблюдения, а затем обучаемые посылались уже и в настоящее наблюдение на вокзалы. При вечерних докладах, каковые я принимал всегда лично, обучаемым разъяснялось, правильно ли они поступили в том или ином случае; объяснялись признаки, по которым можно было догадываться о месте жительства наблюдаемого и о том, приезжий ли он или постоянный столичный житель; как определить, случайная ли встреча произошла у него, или заранее условленная; тяжел ли сверток, несомый наблюдаемым, или легок; в каких случаях можно бросить своего наблюдаемого, и когда филер обязан сделать это; как поступать в случае потери наблюдаемого. Независимо от этого, мною производилась проверка наблюдения на постах лично, или через заведующего наблюдением и опытных филеров, и наблюдение старых филеров за молодыми без ведома последних (это имело значение и для контроля над представляемыми счетами)... Кроме того, так как мои надзиратели ежедневно обходили все свои гостиницы и меблированные комнаты, проходя таким образом по весьма большому числу улиц, то мною был установлен порядок, что каждый из них при ежедневном приходе в отдел давал справку, кого из филеров и где он видел и при каких обстоятельствах, т. е. стоящим на месте, идущим или едущим, что также служило и для поверки денежных счетов.

Для поддержания интереса к занятиям мною широко практиковалась система мелких наград в 1--5 рублей, а иногда и штрафы.

Понятно, что все вышеперечисленные приемы обучения применялись не строго в такой последовательности, как описано: комнатное обучение чередовалось с практическим, и, кроме того, к каждому последующему вопросу программы я старался переходить естественным путем, по мере встречи на практике того или иного вопроса, хотя бы этим и нарушалась вышеприведенная последовательность".

Столь же сложная система педагогических приемов применялась и при обучении второй категории агентов наружного наблюдения, полицейских надзирателей; эту отрасль охранной педагогики фон Коттен поручил своему помощнику Загоровскому, который, по его аттестации, являлся "в полном смысле мастером этого дела".

Пройдя первоначально тот же курс обучения, что и филеры, затем надзиратели в виде испытания посылались навести две-три справки в качестве частного лица в частные дома или гостиницы, причем предварительно обязаны были доложить, каким способом они предполагают узнать требуемое сведение. Если их способы представлялись удовлетворительными, то обучаемым разрешалось их применять; в противном же случае им разъяснялись недостатки их способов и указывались два-три других, более подходящих к данному случаю.

Затем они посылались за ранее поступившими надзирателями присутствовать при наведении ими в качестве агентов полиции справок. Надзирателям разъяснялось, на какие стороны жизни наблюдаемого необходимо обращать особое внимание; цель приезда, откуда получает письма, куда сам пишет, кто его посещает, уносит ли с собой ключ от комнаты, позволяет ли прислуге убирать комнату в свое отсутствие, надолго ли приехал, щедро ли дает на чай, какие именно вещи привез с собой, какие читает газеты и проч. При этом объяснялись также признаки, по которым можно было приблизительно разрешить все вышеприведенные вопросы.

Вообще надзирателям рекомендовалось поставить дело так, чтобы прислуга сама сообщала им о всем, заслуживающем внимания, а в спешных случаях доставляла сведения даже на квартиру надзирателя, причем понятно, что все расходы на извозчиков в этих случаях оплачивались надзирателями. Рекомендовалось, чтобы после отъезда жильца все записки и клочки бумаги из его номера предъявлялись ему для просмотра.

Наконец, по мере усвоения себе сущности дела, обучаемым поручалось уже наблюдение за проживающими в определенных гостиницах лицами и наведение там справок. При этом надзирателям настойчиво внушалось наводить справки таким образом, чтобы расспрашиваемые дворник, швейцар или прислуга не могли догадаться, о ком наводилась справка, или, точнее, чтобы они полагали, что их расспрашивали об Иванове, тогда как справка наводилась о Петрове.

Это достигалось установлением дружественных отношений с гостиничной прислугой и приучением прислуги к ежедневным приходам надзирателя, благодаря чему прислуга охотно болтала с ними. Умелой же постановкой вопросов и сообщением иногда по секрету, что "меня очень интересует такой-то (конечно, вымышленный) жилец", маскировка справок достигалась вполне. Особенное внимание уделялось значению хороших отношений с гостиничной прислугой и администрацией. Для этого прислуге давались мелкие чаевые, администрации оказывались мелкие услуги полицейского характера: справки в градоначальстве, бесплатный билет для входа в сад, ходатайство перед приставом в случаях мелочных нарушений обязательных постановлений и пр. Хорошим отношениям я всегда придавал особое значение, и мне случалось переводить надзирателя в другой район, если ему не удавалось их установить, или если установившиеся уже отношения случайно портились.

Для контроля над конспиративностью своих надзирателей я в тех случаях, когда, ввиду экстренности, справка поручалась надзирателю чужого района, приказывал местному надзирателю узнать, о ком наводилась справка, и не было ни одного случая, чтобы ответ был верен.

В общем необходимо признать, что обучение надзирателей гораздо сложнее и требует значительно большего времени, чем обучение филеров. Кроме того, встречаются лица, безусловно непригодные к этой службе, несмотря на вполне удовлетворительное умственное развитие и желание работать".

Как видно из этой записки, фон Коттен все свое внимание сосредотачивает на чисто деловой стороне сыска, на обучении филеров и полицейских надзирателей таким приемам, при помощи которых они с большим успехом могли бы обнаруживать те или иные проекты действий революционных организаций. Те же приемы обучения рекомендуются и другими начальниками Охранных отделений, причем главное значение придается ими практическому обучению, которое один из них прямо даже называет "натаскиванием". Без этого натаскивания обойтись, по мнению охранных педагогов, невозможно, так как филеры в большинстве случаев не отличаются интеллигентностью и служат из-за материальных выгод. Подобная выучка филеров должна производиться, как утверждают многие начальники Охранных отделений, на местах, потому что центральное управление не может подготовить людей, пригодных для всяких местных условий, и скорее приучить своих филеров к известным рутинным и шаблонным приемам. С особенной категоричностью восстает против специальной филерской школы начальник Рижского охранного отделения Балабин, который пишет Департаменту: "Воспитание и выучка филера должны лежать исключительно на заведующем наружным наблюдением, -- конечно, если последний на своем месте. Учреждение особой школы для филеров нахожу совершенно излишним. Обучение филеров может быть только практическое, показом на месте... Я положительно убежден, что школа филеров, кроме вреда, ничего не принесет: теоретическое преподавание серьезной подготовки не может дать, но воспитает в людях привычку к шаблону и даст почву для непослушания старшим (ответы: "У нас так учили"), т. е. получается те же результаты, которые дали все подобные школы (учебный унтер-офицерский батальон, школа квартирмейстеров морского ведомства, учебная кавалерийская кузница, офицерские школы, академия генерального штаба (!!) и т. п.). При существовании школы несомненно затруднится и порядок увольнения филеров, негодных для службы".

Придавая такую высокую ценность выучке практического свойства, некоторые из охранных педагогов останавливаются на вопросе о моральном воспитании филеров, и с пафосом говорят о возвышенном предназначении филеров и о тех прекрасных нравственных свойствах, которыми должны обладать эти "гороховые пальто". Так, начальник Харьковского охранного отделения Попов пишет: "Относительно общей постановки дела обучения филеров считаю нужным высказать свое мнение, что помимо сноровок и способов наблюдения крайне желательны занятия с филерами на тему о нравственной подкладке их службы, необходимо им внушать, что служба их вовсе не позорна, что многие из них думают, а наоборот, спасает жизнь многих людей, предотвращает злодеяния преступных лиц; в особенности это необходимо оттенять, когда будут при ликвидациях взяты бомбы, оружие и другие предметы для террористической деятельности революционеров, и таким образом воспитать в сознании филеров чувство долга, полезности их деятельности, а не только соображения материальные, по которым ныне большинство из них служит".

Еще красноречивее о честности высокой говорит начальник киевской охранки, известный Кулябко167: "О хорошей постановке дела по обучению филеров можно сказать следующее: принимать на службу в филеры нужно людей честных, а потому о поступающих необходимо собирать справки, как официальным путем по месту их родины и службы, так и негласным. При поступлении развивать в нем честность и прямоту и постепенно знакомить с инструкцией, которая за последнее время обогатилась своим содержанием, и в ней есть темы для преподавания. Разбираться в инструкции может филер, уже прошедший несколько практически наблюдение; вновь же поступившему должен объяснять инструкцию опытный филер. Кроме сего, необходимо доказать филеру, что он полезен для страны, и вообще вести разговоры на эти темы. Прежде в этом, может быть, и не было особой надобности, но теперь, когда везде говорят о политических делах, нужно, чтобы филер служил сознательно, чтобы никакой агитатор не мог сбить его, что он приносит пользу государству, а не вред, и в чем эта польза заключается, чтобы филер знал, что скрывает свою профессию только для пользы службы, а не из-за стыда за профессию, и первым долгом развивать в филере честность и откровенность, не допускать лжи и строго поддерживать дисциплину. Принимать в филеры нужно с большим разбором, чтобы увольнять как можно реже. Прослуживший непродолжительное время и уволенный, узнав технику наблюдения, может разгласить, тогда как прослуживший долгое время секретов не продаст, так как проникнут преданностью делу и дисциплиной. Вновь принятое лицо в филеры необходимо оставить на некоторое время при отделении по поручениям, но отнюдь не возлагать обязанности служителя при канцелярии, так как прислужники, как показал опыт, всегда выходят хуже в служебных отношениях не прислуживавших. Кроме того, обязанность прислуги и обращение к нему не только начальствующих лиц, но и канцелярских служащих по имени унижает нравственно. Если скажут: "Нужно выработать филера, частная же его жизнь и нравственные качества ни при чем",-- ошибаются, так как человек безнравственный и плохой в частной жизни будет и плохим филером. Филера нужно приохотить к делу, чтобы он рвался к делу и исполнял свои обязанности разумно и охотно, так как только разумной настойчивостью он может достичь благоприятных результатов".

С таким же увлечением распространяется о работе полицейских надзирателей другой киевский охранник, Зеленов. "Чтобы улучшить состав надзирателей, нужно,-- говорит он,-- начинать с того, что в надзиратели принимать людей только честных, неподкупных, старательных, расторопных, более трезвых, более грамотных, вообще -- безукоризненного поведения, потому что на него особенное внимание обращает полиция и обыватели. Надзиратель должен быть солидным представителем от охранного отделения. Кажется, нужно, чтобы надзиратель не принимал так называемых "праздничных", а в особенности каких-либо взяток. А для того, чтобы он не брал ни того, ни другого, его нужно обеспечить материально, чтобы он был похож на полицианта, не был бы одет хуже, чем наружный околоточный надзиратель. Как известно, местная наружная полиция почти всегда и всюду берет "праздничные", а потому имеет квартиру лучше, чем надзиратель охранного отделения, и одевается приличнее. Это пример из московской полиции. Нужно отдать справедливость, что надзиратели московского охранного отделения больше половины не брали ни "праздничных", ни "месячных". Но зато они были похожи на какие-то жалкие существа, а в особенности семейные бедствовали. Жалованье получали 49 рублей в месяц; нужно нанять квартиру, нужно иметь полицейскую форму и штатское платье, а квартиры недешевы уже давно. Раз надзиратель выглядывает таким забитым существом, то инструкция здесь мало поможет.

Еще вот главный вопрос в чем: какое назначение должен иметь надзиратель в участке? Следить ли за тем, чтобы никто не проживал без прописки, как в номерах, так и в домах, следить, чтобы правильно велись домовые книги? Конечно, в то же время делает справки и исполняет разные поручения. Или полезнее будет, если надзиратель будет входить вглубь, т. е. больше знать, что делается в гостиницах, номерах и домах? Конечно, почти каждое начальствующее лицо скажет: "Ну, понятно, надзиратель должен делать то и другое, т. е. следить за пропиской и все знать"; на первый взгляд оно так и кажется, но на деле оно двоится или же троится.

Возьмем, например, такого надзирателя, который, будучи прикомандирован к участку, стал требовать точной прописки, чтобы достигнуть большего совершенства, стал доносить о непрописке, а также поздней отметке. Содержатели номеров и домовладельцы периодически стали подвергаться штрафам. Прописка пошла лучше, но только этого надзирателя стали опасаться; содержатели гостиниц сказали своим управляющим и швейцарам, чтобы они перед этим надзирателем не разевали ртов, ибо он узнает что-либо, и будет наложен штраф. С таким надзирателем разговаривают только официально, и редко скажут: кто ходит к поднадзорному, и никогда не скажут, кто у него ночует. В то же время в другой участок прикомандирован другой полицейский надзиратель, который, обойдя все гостиницы, номера и некоторые дома, говорил содержателям гостиниц и управляющим приблизительно следующее: "Господа, я прошу быть со мною откровенными, ничего не скрывать; скажите вашим управляющим, дворникам и швейцарам, чтобы они были со мной тоже откровенны. Я не враг вам, а блюститель порядка,-- меня не бойтесь". Такой надзиратель говорит: "Стоит ли штрафовать, если какая-то кухарка не отмечена неделю?" Он тоже требует, чтобы прописывались жильцы, но не штрафуя. Так как он не подводит обывателей, ему говорят все и о всех. Говорят: "К тому-то ходят такие-то лица, а иногда и ночуют". Следовательно, этот надзиратель знает больше, чем первый, но у него немного больше неотмеченных и непрописанных. Который из них полезнее?

Один из управляющих гостиницей, довольно интеллигентный, сказал надзирателю, уже переведенному в другой участок: "Вы, господин надзиратель, заставили себя бояться, потому что не брали "праздничных"; поэтому мы с вами не были так откровенны, как мы откровенны бывали со своим околоточным надзирателем, который у нас за своего человека". Быть может, некоторые скажут: "Что за разговор с обывателями! -- Требовать от них исполнения, и больше ничего".-- Но это выйдет ошибочно. Ошибочно потому, что обыватели большею частью думают, что охранное отделение, что захочет, то и сделает. Следовательно, надзиратель должен быть справедливым, его слово -- закон. А если надзиратель будет брать взятки и праздничные, тогда справедливость захромает, он под штрафы будет подводить тех, кто не дает "праздничных" и "месячных".

Известно, что у надзирателей уже есть инструкция, но большею частью надзиратели живут и делают не по инструкции, а как начальство приказывает. При одном начальнике служат и делают так, а при другом начальнике уже делается по-другому. Следовательно, вместе с инструкцией служит и дух начальства, а потому инструкции мало, а нужен хороший лектор. Главное, нужно приучить, чтобы надзиратели относились к службе сердечно, а не отбывали бы формально; в этом весь и успех в службе. Надзиратель должен уметь, как делать разные справки и собирать сведения. Получив от отделения поручение, он должен немедленно отправиться в тот дом или гостиницу, поручить кому что можно, научить, как нужно делать. Через некоторое время, может быть, через день--два заходит и справляется, что у него готово и чего не хватает; он снова дает указания, как действовать дальше, он раза два, три зайдет в дом, чтобы сделать указание, и потом у него получается справка полная, более точная. А надзиратель-свистун делает справки совсем иначе. Получив поручение, он не пошел в дом, где нужно делать справку, а продержал у себя справку уже несколько дней, а затем отправился по домам, где нужно наводить справки; сделав выписку из домовой книги, поговорив с управляющим или дворником, таким образом он получил скороспелую справку, довольно бледную. У старательного надзирателя всегда дела очень много, а свободного времени очень мало. У надзирателя-свистуна, наоборот, всегда много свободного времени".

Так как Департамент полиции в числе средств улучшения подготовки филеров указал и составление сборника примеров их деятельности, то начальники Охранных отделений сочли своим долгом высказаться о значении подобного сборника. Они почти все находили, что он принесет большую пользу для руководства наружным наблюдением, и с особенною обстоятельностью этот взгляд был развит в докладе начальника Саратовского охранного отделения, Мартынова, который писал: "Составление сборника "Исторических примеров" из практики филерского наблюдения нельзя, конечно, не признать отвечающим самой настоятельной в том необходимости; молодой филер, из правильно сгруппированных, по соответствующим группам фактов, конечно, легче всего усвоит те "известные" уже приемы наблюдения, которые иначе он будет вырабатывать самоучкой, доходя до необходимости применения их на собственном опыте, что поведет к различным частичным неудачам. С этой стороны сборник, конечно, принесет свою, и большую пользу. В настоящее время роль этого сборника выполняется, так сказать, изустной передачей, в разговорах, общих обсуждениях, рассказах старших филеров, заведующего наружным наблюдением и других старших и начальствующих лиц".

Однако тут же Мартынов выставлял и некоторые соображения об отрицательных сторонах издания сборника исторических примеров. "Нельзя,-- говорил он,-- не отметить следующего нежелательного явления, которое, несомненно, будет иметь место при рассылке на места составленного сборника, а именно, он может стать достоянием публики. Сохранить же конспиративность сборника едва ли удастся; доказательством служат постоянные в последнее время провалы таких конспиративных вещей, как ключи к шифрам. Кроме того, я полагаю, что никакая указка, хотя бы хорошо затверженная, не поможет малорасторопному человеку найтись в соответствующей обстановке, и наоборот, человек разумный, сознательно и добросовестно исполняющий свое дело, в нужный момент найдет каждый раз новый выход из подчас трудного положения, в которое попадают филеры при осуществлении наружного наблюдения, условия которого постоянно меняются".

Признавая огромную пользу сборника, начальники Охранных отделений сообщили для его составления обильнейший материал из своей практики. Отозвались и "старые, опытные работники", как Сачков, воспоминания которого приводим с сохранением его орфографии.

"В конце 1891 года в город Кострому,-- рассказывает Сачков, -- были командированы филеры Московского охранного отделения для поимки известного государственного преступника Сабунаева, который в то время вел усиленную пропаганду по всему Приволжью. Поимка его была тем выдающа, что он более двух лет вел пропоганду на берегах Волги и был не уловим. В городе Костроме он жил в глухой местности, дом стоял в середине сада окружен забором и проживал не в доме, а на чердаке этого дома; чердак имел четыре слуховых окна, выходящих в сад из внутри чердак закрывался люком; идти к нему на обыйск с полицией мало было шансов застать его дома, по этому была устроена из четырех фелеров засада, так как Сабунаев получал обед и чай с другой квартиры. С темнотой вечера сели в засаду, около 7 часов вечера горничная другой квартиры пронисла два стакана чаю где жил Сабунаев т. е. на чердак а через некоторое время пришла и забрала их порожними. Этим мы воспользовались и прошли на чердак, где было совершенно темно и невозможно было двигатся в перед, но Сабунаев полагал, что горничная несет чай, отворил свою освященную комнату и вместо чая явились четыре сыщика и Сабунаев до того растерялся, что никакого сопротивления не сделал; с Сабунаевым был другой мужчина, который в последствии оказался чиновником губернского правления тоже проживал вместе с Сабунаевым. Тут-же мы обеих их обыйскали, нашли в сундуке пять париков, два револьвера, после чего один из фелеров дал знать в Жандармское управление и через 30 минут приехал наряд полиции. В эту ночь было сделано шеснадцать обысков и все с хорошими результатами. Всем наблюдением руководил Медников.

В октябре месяце 1893 года были командированы фелеры Московского охранного отделения в город Тверь для наблюдения за крушком присяжного поверенного Барыбина. Последствием чего была взята большая комитетская типография в собственном доме Барыбина и большой архив; характерно то что в городе Твери барыбинской работы литература не распространялась, а отправлялась в другие города Российской Империи и все транспорты сопровождались фелерским наблюдением. Сам обыйск типографии очень интересный. К Барыбину и другим пошли в 11 часов вечера и до трех часов ночи ничего не нашли, тогда был сделан перерыв до 6 утра, с 6 до 12 часов дня нашли один валик, две банки красок и два камня, после чего обыйск производился в саду, но до 3 часов ночи ничего не нашли, после этого стали ломать беседку стоящию в углу сада зарощаго травой и не всякого подозрения, по снятии пола земля оказалась рыхлой и повыротии в 1/2 аршина ямы оказалась достка в виде люка запертая назамок, по вскрытии достки оказался большой погреб посредине коей стоял большой стол на котором лежала большая рама со шрифтом, а по сторонам полки на которых лежала литература, всей литературы с типографией было два воза. В городе Твери по этому делу было 16 обыйсков, и все с хорошими результатами и в других городах сделано по этой же группе около 150 обыйсков тоже с хорошими результатами. Все время наблюдением и обыйском руководил Сачков".

Из сообщений других руководителей охранного сыска отметим прежде всего эпизоды, которые должны иллюстрировать "находчивость и сообразительность" филеров:

1. Саратовский охранник Машков рассказывает: "В 1894 году я находился в числе прочих филеров, командированных в гор. Смоленск, где нами была обнаружена и ликвидирована тайная типография и взята революционная группа, именовавшая себя "Партией народного права". Наблюдение нами велось при таких условиях: мы прежде всего установили главное лицо из упомянутой группы, которому дана была кличка "Бычок", выяснили его квартиру и изучили его обычные выходы и пути. На той улице, где он проживал, была пивная с биллиардом, в которую мы ежедневно стали ходить в числе трех человек, причем двое играли на биллиарде, а третий смотрел через окно за выходом наблюдаемого. Благодаря этому приему нам пришлось взять типографию без провала наружного наблюдения".

2. Саратовский охранник Егоров пишет: "С 1904 г. в гор. Саратове поселилась дворянка Тамбовской губернии Елизавета Адриановна Дьякова, занявшаяся революционной деятельностью, отдававшая свою квартиру для нелегальных сходок и печатания революционных воззваний. По данным наружного наблюдения, у Дьяковой неоднократно производились обыски, остававшиеся, однако, безрезультатными; тогда мне было поручено завести связи через прислугу Дьяковой; оказалось, что прислуга, жившая у Дьяковой, выросла у ней с малых лет. Я познакомил ее с молодым человеком, и даже удалось повенчать их; они стали жить у ней в квартире, и через них я узнал весь состав кружка Дьяковой, направление его, и была обнаружена нелегальная типография".

3. Письмоводитель Саратовского охранного отделения Попов сообщает: "В 1903 г. начальник Саратовского охранного отделения, ротмистр Бобров два раза разновременно поручал местной полиции произвести обыски в квартире зубного врача Бернекера, каждый раз подробно указывая, что в этой квартире имеется шкаф, с особо устроенным тайником, в котором хранится нелегальная литература и подложные паспортные книжки. Оба эти обыска результатов открытия тайника не дали. На третий обыск ротмистр Бобров назначил меня. В 11 ч. ночи я явился к Бернекеру, последний разразился страшным негодованием, что уже два раза беспокоили его обысками, и никогда ничего не найдено, что все эти обыски не больше, как придирка и издевательство власти. При этом Бернекер заявил, что двое детей его сильно больны, и просил бесшумно производить обыск. Спрошенная секретно от Бернекера прислуга ответила, что дети здоровы, что и породило особое подозрение по отношению детской комнаты, после чего я предварительно до начала обыска осмотрел всю квартиру и заметил в детской два шкафа, совершенно одинаковых по размеру, а также и по рисунку и окраске, такой же шкаф находился в передней комнате. При осмотре шкафов в детской комнате Бернекер снова стал просить бесшумно производить обыск, ссылаясь на болезнь детей, которые в это время спали. Заподозрив, что Бернекер этой проделкой мнимой болезни отвлек внимание первых двух обысков от положительного осмотра упомянутых шкафов, осмотр которых без особого стука немыслим, после этого я распорядился вынести их в зал, где свободно стал осматривать их. По измерении внутренней высоты шкафов, что один менее другого в вышину на 3 вершка, это дало возможность определить, в котором из них находится тайник. По снятии колонок с верхней части шкафа и по снятии наличника с лицевой стороны, который держался на карнизе шкафа посредством особо устроенных шалнеров, был обнаружен тайник шириною в 1 аршин 3 четверти, и в вышину 2 1/2 вершка, в котором обнаружена была нелегальная литература и паспортные незаполненные бланки".

4. Тот же Попов рассказывает: "В бытность мою полицейским надзирателем Московского охранного отделения мне было поручено (приблизительно в 1900 г. в марте) задержать на улице нелегального еврея, по указанию филеров, когда он выйдет со сходки (у Мясницких ворот). В 12 ч. ночи упомянутый еврей вышел оттуда и направился к Сретенке, усиливая с каждой минутой шаг, и постоянно оглядываясь по сторонам и назад. Медлить было нечего, надо было арестовать, чтобы не упустить, но этого я сделать не мог, так как начальником было сделано приказание вывести его в безлюдное место, и тогда лишь только задержать,-- боялись, что публика может отбить его. Нелегальный шел все быстрее и быстрее, и я с филером стали отставать. Тогда мы решили, во что бы то ни стало, арестовать его, не допустив до Сретенки, и, быстро догнав его, взяли сзади за руки, сказав ему, что приказано доставить его в Охранное отделение; еврей оказал сопротивление, вырываясь от нас; быстро собралась толпа. Еврей стал кричать, что его ни за что тащат сыщики в охранку, просил публику, в которой было 2--3 студента, помочь ему отбиться, но в это время он был уже втискан нами в сани нашего извозчика. Толпа обступила нас, требуя дать ей объяснение, по какому поводу задерживаем "ученика". Тогда я обратился к публике со словами: "Господа, оставьте нас, ради Бога, в покое, разве вы не видите, что он помешанный и бредит сыщиками? Ведь он сын нашего хозяина, и мы его ищем 4 дня. Мать и отец его в отчаянии". Из публики послышались разного рода комментарии, извозчик же наш, улучив минуту, погнал, и мы благополучно доставили его в отделение, где произвели личный обыск, но находившиеся при нем чугунные часы не отобрали. После чего к нему вышел ротмистр Сазонов, которому он заявил, что "сыщики" везли его, как собаку, положивши поперек саней. Ротмистр Сазонов, по всей вероятности, улыбнулся на эту фразу, а еврей моментально сорвал с себя часы, бросил их со страшной силой в лицо ротмистра, но, к счастью, промахнулся".

5. Писарь Саратовского охранного отделения Мольков докладывает: "Во время декабрьского 1905 года мятежа в Москве, в бытность мою в то время на службе в Московском охранном отделении, со мной был следующий случай. После взрыва революционерами Охранного отделения и нападения на дом градоначальника, я сдал дежурство по канцелярии и вместе с другим товарищем по службе отправился, с разрешения начальника Охранного отделения, к себе на квартиру, к своей семье, которая, услыхав о взрыве в отделении и отправлении дежурного надзирателя в больницу, была в отчаянии, зная, что я был в это время дежурным. Перед выходом из отделения мы намеренно оделись в очень плохую одежу, чтобы нас не мог признать кто-либо из революционеров, которые большей частью нас знали, потому что мы оба находились на приеме публики в Охранном отделении. Пробравшись из отделения как можно незаметнее и сделав в прилегающих переулках несколько поворотов, пришлось выходить из Леонтьевского переулка на Тверскую улицу. На углах всех переулков, выходящих со стороны дома градоначальника на эту улицу, стояли толпы боевых дружин, следивших за выходом из дома градоначальника и Охранного отделения полицейских чинов и агентов. В Леонтьевском переулке мы увидели нечаянно заехавшего туда и не бывшего в состоянии выехать легкового извозчика, и велели ему везти нас. Только что мы подъехали на угол Тверской улицы, к стоявшей там толпе боевой дружины, как из толпы, показывая на нас, закричали: "Стой! Ни с места! Кто вы? Первоначально, не обращая на их крик внимания, мы, сердито замахиваясь на извозчика, стали намеренно громко ругать его, говоря: "Разве можно быстро ездить мимо товарищей, не спрося их разрешения на проезд, да еще в таком месте,-- так, мол, ты черт знает кого провезешь!" Этим мы сразу дали понять им, что мы не кто иные, как свои же -- "товарищи". Затем, опять-таки намеренно извинившись пред "товарищами" за извозчика, мы поспешно спросили у них разрешения на проезд: "По важному делу, товарищи", а для большей замаскировки попросили "провожатого", чтобы нас пропустили и на соседнем пункте. По получении ответа: "Отправляйтесь, теперь пропустят везде",-- мы отправились дальше на том же извозчике, никем более не останавливаемые, так как дружины, стоявшие на ближайших углах переулков, видя, что нас пропустили на первом пункте остановки, уже не решались останавливать нас. Таким образом нам пришлось беспрепятственно и благополучно доехать до квартиры, несмотря на выстрелы войск, стоявших на улицах".

6. Начальник Ярославского охранного отделения Гинсбург сообщает о случае, "когда филерами была проявлена особая сообразительность и обдуманная осторожность": "В конце мая 1907 г. мною были получены агентурные сведения о нахождении в селе Балабанове, в 13 верстах от Рыбинска, тайной типографии рыбинской организации Российской социал-демократической рабочей партии, типография должна была помещаться в особом подполье в церковном доме, занимаемом дьяконом Восторговым. Для разработки этих сведений, а частью и для проверки их мною командированы были два филера отделения, которые, почти не показываясь днем на улицах села, и объяснив любопытным о цели своего приезда в село Балабаново закупкой хлеба для хозяина-подрядчика, в течение почти двухнедельного срока по ночам из-за изгороди огородов наблюдали за домом дьякона Восторгова. Несколько раз наблюдению удалось заметить приезд на лодках к селу молодых людей со свертками, а также подозрительный свет в светелке дома, который появлялся в неурочное ночное время, и, наконец, ими было обращено также внимание на промелькнувший два раза огонек в нижних отдушинах дома; все эти мелочные данные, в связи с указаниями агентуры, и дали мне возможность ликвидировать в ночь на 6 июня типографию названной выше организации". 7. Начальник варшавского отделения Варшавского жандармского полицейского управления железных дорог Тржецяк сообщает: "В 1905 году, летом, получены были от местной Заграничной агентуры указания на то, что какая-то слушательница Санкт-Петербургских женских курсов выехала в Москву с целью организовать убийство бывшего московского градоначальника, барона Медема, и других начальствующих лиц, причем имелось лишь указание на то, что личность эта будет жить в Петровском парке. Собранными справками установлено было несколько курсисток, проживающих в Петровском парке, причем учрежденное за ними наблюдение вполне точно указало, что личности эти не имеют никакого отношения к местным революционным организациям. По прошествии шести недель от Департамента полиции получены были указания на то, что полученные сведения могут относиться к известной революционерке Коноплянниковой. В числе наблюдаемых лиц действительно оказалось лицо, соответствующее приметам Коноплянниковой и имевшее кличку наблюдения "Семейная". Дальнейшее наблюдение за Семейной не дало положительных результатов, и дало лишь установить, что Семейная умышленно конспирирует свое пребывание в Москве и проживает по чужому паспорту. Вскоре наблюдаемая из Петровского парка переехала в Москву и в течение 2 недель переменила шесть квартир. Ввиду этого наблюдение за Семейной было установлено, и вскоре она выехала в гор. Саратов. Выехавшими агентами было, между прочим, установлено, что по приезде в Саратов она поселилась у студента Морозова, у которого безвыходно пробыла двое суток. На третий день одним из агентов наблюдения замечен был рано утром, на рассвете, студент Морозов, выходящий из своей квартиры. По местным условиям и во избежание провала наблюдавший за ним агент не мог сопровождать Морозова и вынужден был находиться от него на весьма значительном расстоянии. Выйдя за город, Морозов отправился в близлежащий лес, и наблюдающий агент вскоре вполне отчетливо слышал вдали звук от какого-то взрыва. Эти результаты наружного наблюдения дали уже вполне точные указания на то, что Морозов производил опыты со взрывчатыми веществами, и что Семейная прибыла к нему за получением таковых. Вскоре Семейная с корзиною в руках выехала из Саратова в Москву. Ввиду этого приступлено было к ликвидации всех результатов наблюдения, и произведены были одновременно аресты и по обыскам по всей группе, причем в Саратове у сотрудника Морозова в квартире обнаружена была полная мастерская взрывчатых снарядов. Так как по приезде в Москву Семейная, посетив некоторых серьезно наблюдаемых лиц, выехала немедленно в Смоленск, то арест ее был осуществлен в поезде, причем при ней обнаружена была корзина, привезенная из Саратова, в которой находились в разобранном виде метательные снаряды. Одновременно с этим были арестованы в Москве и Саратове все лица, с коими имели сношения Семейная и Морозов".

8. Заведующий наружным наблюдением Варшавского охранного отделения Гурин сообщает: "Летом 1892 года я случайно зашел в Саксонский сад. Там я обратил внимание на неизвестного человека с большой бородой, ходившего без определенной цели и был сильно чем-то озабочен. Я его взял в наблюдение и привел на квартиру по Мостовой улице. На вечернем докладе начальник отделения объявил филерам, что в Варшаву прибыл для какой-то весьма серьезной работы неизвестный, приметы которого и передал нам. Сопоставив приметы встреченного мною в Саксонском саду с приметами, сообщенными начальником отделения, я пришел к заключению, что это будет одно и то же лицо. На следующий день мне приказано было найти его и установить. Я отправился в городской Саксонский сад и снова встретил его там. Наблюдая за ним несколько недель, он совершенно ни с кем не встречался, я выходил из дома, шел в сад, пробывал там 2--3 часа и возвращался домой. Наконец от него удалось взять неизвестного, которого я и взял в наблюдение, передав первого другим филерам. Месяца через два неизвестный с бородой скрылся от наблюдения, но через неделю снова появился в Варшаве, уже чисто обритым (без бороды и усов) и одетым в крестьянское платье. 26 августа я его встретил в Саксонском саду, к нему пришел второй неизвестный (по профессии, как оказалось, слесарь), причем первый неизвестный имел какой-то небольшой сверток; посидев несколько минут, они расцеловались, и неизвестный (бывший с бородой) отправился в церковь на Медовой улице (это было в воскресенье), причем по пути зашел в ворота одного из домов, развернул сверток из платка и спрятал таковой под полу. Войдя в церковь, он намеревался положить предмет в угол, но я успел схватить его за руку, в руках оказалась бомба с зажженным фитилем. К счастью, вблизи находился артиллерийский офицер, который и вырвал фитиль, не дав бомбе взорваться. Сам он тут же проглотил имевшийся у него во рту яд и умер. По связям его обнаружена была лаборатория бомб, где обнаружено 7 готовых снарядов и литература. Бомбы эти предназначались специально для покушения на жизнь государя императора, когда его величество прибудет в Варшаву и Ивангород (27 августа)".

9. Тифлисский филер Вечерин вспоминает: "Августа 3 -- 1904 г., около девяти часов вечера на вокзал приехали два извозчика: на первом сидели неизвестный студент и барынька, на втором штатский господин и дворник, у них было две корзины, одна побольше, другая поменьше. Навлекли они на себя подозрение тем, что не позволили носильщикам снимать корзины, которые оказались довольно тяжелыми; их снес приехавший дворник; затем, когда корзины были внесены в вагон II класса, то ни дворник, ни привезший их господин не сели в вагон, а возле корзин сели студент и барынька. Намереваясь задержать в пути, я пригласил двух жандармов сесть в поезд, чтобы на пути осмотреть корзины. Чтобы избежать неприятностей при вскрытии в случае неудачи, я написал телеграмму под видом копии с телеграммы со станции X. начальнику станции Тифлис: "Прошу задержать 2 корзины, забытые пассажиром, в малой корзине сверху лежат сапоги с длинными голенищами, поезд 5, вагон 2 класса 120, второе купе от конца поезда" и вручил жандармам, которые сперва обошли вагон, затем согласно телеграмме жандарм спросил: "Чьи это корзины?", На что студент ответил: "Мои"; когда же жандармы попросили открыть их, то студент заявил, что ключ утерян, но барынька, услыхав про сапоги, уверенно сказала, что их нет, и чтобы уверить в этом, моментально открыла корзину и тотчас же хотела снова закрыть, но жандарм в это время уже успел вынуть оттуда одну пачку патронов. Студент, видя, что дело проиграно, заявил, что корзины не его, а что его попросил какой-то господин посмотреть несколько времени за ними. Оба они были арестованы. В этих двух корзинах оказалось 5 000 ружейных патронов".

10. Тот же филер Вечерин рассказывает: "31 июля 1906 г. было предупреждено покушение на наместника Кавказа и на генерала Ширинкина. Главный бомбист был Давид Хачатури -- "Гнилонос", который временно поместился в гостинице "Грандотель"; номер имел на 4 этаже, окнами во двор. За ним было усиленное наблюдение, особенно с 29 по 31 июля. Главная задача была возложена на меня и заключалась в том, что нужно было выследить, когда принесут бомбы, когда их будут заряжать, когда они будут готовы, но не будут в руках преступников, дабы не пострадать во время ареста. Необходимо было помешать запереть дверь, чтобы войти возможно скорее и схватить бомбистов. Я нанял номер против номера Хачатури, откуда следил через замочную скважину за тем, что делалось. Эта трудная задача удалась мне вполне. В 6 часов утра пришел молодой человек с курчавыми волосами, постучал в дверь, из номера послышался голос: "Кто там?". Пришедший ответил: "Это я, Датико", затем он вошел в номер; спустя 5 минут пришла барынька в белом платье, вошла таким же способом, затем пришел еще неизвестный молодой человек высокого роста, оказавшийся метателем бомб. Спустя 40 минут пришел еще студент (заряжатель бомб). Через 1 час "Гнилонос" вышел из номера с засученными рукавами (из чего я заключил, что заряжают бомбы), прошелся по коридору и обратно вошел в номер. Через 30 минут он позвал номерного и велел убрать номер. Через 10 минут номерной вышел и вынес много помятой разноцветной бумаги; из этого я заключил, что бомбы готовы. Затем "Гнилонос" попросил пива. Когда номерной принес пиво и стал выходить из номера, то я подошел к дверям "Гнилоноса" под видом товарища их, взялся за дверную ручку, как бы намереваясь войти в номер, тем и помешал номерному притворить дверь. Когда дверь была обеспечена, то я дал условный знак полиции. Полиция скоро подошла, я сразу отворил дверь и первый вбежал в номер бомбистов. При этом были арестованы 4 человека, взято 7 бомб и 4 револьвера".

11. Любопытно сообщение начальника Тифлисского охранного отделения Засыпкина: "Считаю нужным отметить в тот же период (1903 г.) факт находчивости и смелости со стороны двух филеров, проявленных ими при нахождении в охране главноначальствующего на Кавказе, князя Голицына во время нападения на него и нанесения ран ему членами организации "гичакистов". Отделением велась охрана князя Голицына, как во дворце, так и во время его выездов, причем пренебрежение князя к опасности, о которой его предупреждали, делало эту задачу крайне тяжелой, при условии, что организация имела в своем распоряжении целую армию так называемых "джан-федаев", обязанных по их уставу по первому требованию комитета отдать хотя бы свою жизнь. За выехавшим с супругой своей князем на прогулку за город в Ботанический сад, занимающий громадную площадь, выехали 4 филера, разделившиеся по два для наблюдения двух входов в сад, находящихся в расстоянии около 2 верст, причем со стороны, выходящей за городом в горы, находились два филера -- Курченко и терский168 казак Поляков; последние филировали по крайне извилистой горной дороге, с которой наблюдали за гулявшим в саду князем с супругой. Когда князь сел в экипаж и направился к выходу, то оба филера направились навстречу ему, и когда огибали скалу, за которой находился вход в сад, услыхали внезапно раздавшиеся выстрелы; оказалось, что при выезде из сада из прилегающего ущелья выскочило три вооруженных револьверами и кинжалами армянина и, вскочив на подножки экипажа, стали наносить князю кинжалами удары; соскочивший с козел выездной казак выхватил браунинг, но, растерявшись, забыл отвернуть защелку, но тем не менее принудил соскочить с экипажа злоумышленников, чему помогло и то обстоятельство, что кучер погнал лошадей (все это заняло момент); тогда злоумышленники открыли огонь по экипажу, причем ранили выстрелом успевшего вскочить на таковой казака; в этот момент навстречу экипажу из-за скалы выскочили оба филера и на бегу открыли из револьверов огонь по злоумышленникам, причем к ним присоединился соскочивший с козел казак. Видя отпор, злоумышленники кинулись в ущелье и побежали по таковому. Экипаж с князем ускакал; раненый казак, расстрелявший притом все патроны, не в состоянии был преследовать; один из филеров также расстрелял все патроны. Тем не менее оба филера, сообразив, что злоумышленники, уверенные в том, что за ними будет достаточно сильное преследование, не посмеют остановиться и вступить в борьбу, и что важно не упустить их из виду до прибытия подкрепления,-- вдвоем, Поляков с револьвером с оставшимися 6--7 патронами, а другой со взятой у раненого казака шашкой, пускаются по пятам по краю ущелья преследовать троих хорошо вооруженных злоумышленников, продолжая таковое бегом на протяжении трех верст, причем Поляков по временам посылал из револьвера вдогонку преследуемым пулю в ответ на производимую злоумышленниками в них стрельбу; в конце ущелья, видимо, изнемогшие злоумышленники, имея, по-видимому, одного пораненного, вдруг остановились и засели под скалой; в то же время также изнемогшие филеры, у одного из которых, Полякова, горлом пошла кровь, с одним оставшимся патроном, заметили наверху горы скакавшую верхами на лошадях в другом направлении полицейскую стражу, и, чтобы привлечь внимание таковой, филер Поляков выпускает последний патрон по направлению к страже. Выстрел обратил внимание конных полицейских, и таковые повернули обратно и быстро спустились к филерам. На предложение и крики сдаться злоумышленники открыли огонь, на каковой спешившиеся полицейские ответили тем же, и все три злоумышленника были смертельно ранены. За сказанное оба филера были награждены князем каждый золотыми часами с золотой цепочкой, и небольшой денежной наградой от отделения".

12. Начальник Рижского охранного отделения Балабин сообщает: "8 января 1906 г. были получены сведения о том, что несколько членов рижской боевой организации собираются ограбить транспортную контору "Надежда". Двум филерам приказано было вести наблюдение и своевременно дать знать воинской части, находившейся в засаде в ближайшем доме. В шестом часу вечера, 9 января, к дому, в котором расположена контора "Надежда", явились восемь молодых людей и стали ходить взад и вперед. Местные условия были чрезвычайно невыгодны для наблюдения, и филерам только и оставалось гулять вместе с боевиками. Последние скоро обратили внимание на филеров и стали за ними наблюдать, а затем окружили филеров с разных сторон, так что им уже не было возможности и уйти. В это время проходила по тротуару какая-то девица. Филеры сделали вид, что именно ее они и ожидали. Как только она подошла к дверям конторы, филеры остановили ее и стали дружески с нею беседовать. Этот маневр был так удачно исполнен, что боевики сразу успокоились и перестали обращать внимание на филеров, а затем, в 8 час. 30 мин. вечера, один за другим вошли в контору. Вслед за ними туда вошла, по условному знаку филеров, воинская часть, и 4 боевика были задержаны, прежде чем они успели проникнуть в контору. У них были отобраны топор, пистолет и свеча. Остальные четыре успели убежать и, преследуемые филерами и солдатами, вскочили во двор синагоги, где трое было задержано, а четвертый, пытавшийся бежать, застрелен".

Если в приведенных примерах выдвигаются докладчиками удачные действия охранных агентов, то рядом с ними встречаются, хотя в значительно меньшем числе, и такие эпизоды, в которых охранники не оказывались на высоте тех требований, что предъявлялись им их начальством. Укажем для образца следующие случаи: 1. Заведующий наружным наблюдением Саратовского охранного отделения Машков рассказывает: "В 1905 году в июне месяце я был командирован по распоряжению Департамента полиции в г. Одессу в распоряжение начальника Одесского охранного отделения для несения службы. 14 июля того же года я был назначен за старшего на службу: мне в помощь дали 6 человек филеров, от начальника я получил распоряжение, что в 7 1/2 утра в известный дом должны привезти не меньше 12 готовых бомб, за которыми должны прийти несколько человек, по числу бомб. Каждое лицо должно было взять по бомбе и уйти по заранее данному назначению. Мне было приказано, во что бы то ни стало, задержать то лицо, которое привезет бомбы. Получив это приказание, я тут же распорядился, чтобы те филеры, которые даны мне в помощь, вышли к 7 ч. утра к назначенному дому и стали в указанных местах. Около 8 ч. утра в упомянутый дом стали приходить поодиночке неизвестные лица без вещей. До 9 ч. приносу и привозу подходящих вещей никаких не было, в 9 ч. 30 м. из упомянутого дома вышли сразу 8 человек, которые, перейдя на другую сторону тротуара и простояв 15 минут, стали расходиться; тогда я из числа 6 человек филеров четверых послал в наблюдение за упомянутыми неизвестными, а сам с двумя филерами остался у того же дома. По уходе наблюдаемых, спустя 15 минут, к назначенному дому подъехал на извозчике молодой человек в форме коммерческого училища и имел при себе два свертка неопределенной формы; он вошел в упомянутый дом. Через пять минут вышел, имея один сверток и пустую смятую газету, сел на того же извозчика и поехал по направлению к собору. Тогда я и филер Гроц взяли другого извозчика, дали наблюдаемому отъехать на два квартала и, догнав его, быстро соскочили с извозчика и с обеих сторон вскочили к нему в пролетку, крепко схватили за обе руки, а извозчику приказали ехать в Бульварный участок. По доставлении в участок у него произвели обыск, по которому в карманах его оказались 7 новых револьверов, а в свертке 6 револьверов и несколько пачек патронов. Этого же числа мне и другому филеру было приказано к 9 часам вечера стать у одного дома, из которого должен был выйти молодой человек, грязно одетый, и пойти в другой дом, откуда он должен был вынести готовую бомбу, с которой приказано его задержать. В 9 ч. 30 м. из указанного дома вышел подходящий молодой еврейчик, который, пройдя квартал, сел на извозчика и поминутно стал смотреть вслед за собой. Доехавши до указанной нам улицы, свернул в нее, тогда товарищ мой поехал дальше, а я соскочил с извозчика и побежал бегом вслед за наблюдаемым. Это я сделал ввиду того, чтобы стуком колес извозчика не обратить внимание наблюдаемого, так как эта улица была глухая, а время было позднее. На этой улице наблюдаемый остановился против одного дома и обернулся лицом в ту сторону, откуда ехал. В это время я шел уже шагом и, не доходя до него, стал на противоположной стороне у парадного крыльца, где сделал вид, что звоню. Наблюдаемый, рассчитав извозчика, быстро вбежал в парадную одного дома. Когда пришел мой товарищ, мы стали смотреть за наблюдаемым, который через 30 минут вышел, имея при себе какой-то предмет, в виде небольшой коробки, завернутый в бумагу, который он держал в согнутой правой руке; прижавши свою ношу к груди, он направился к собору. Мы сами не решились его взять, так как тогда в Одессе была всеобщая забастовка, настроение публики было особенно возбуждено против тайной полиции, которая для нее означалась "сыщиком". Ввиду того я своего товарища послал предупредить первого попавшегося из чинов полиции, с указанием задержать наблюдаемого, и предупредить его, что наблюдаемый несет бомбу, а поэтому не допустить его ее бросить. Когда наблюдаемый подошел к собору, то он пошел площадью собора, где стоял городовой, которого предупредил мой товарищ обо всем вышесказанном. Когда мы указали городовому наблюдаемого, он за ним пошел быстрыми шагами, наблюдаемый также шел быстро,-- тогда городовой побежал бегом, чем и обратил окончательно на себя внимание наблюдаемого; как только городовой, подбежав, схватил его, то от толчка произошел взрыв снаряда, причем наблюдаемого отбросило вперед шагов на 9 и оторвало ему правую руку, а городовой взрывом был раздроблен. От места взрыва я находился в 15 шагах, к стороне собора; взрывом я был сшиблен с ног, оглушен и забрызган кровью".

2. Помощник начальника Александровского отделения Варшавского жандармского полицейского управления железных дорог фон Дрейлинг сообщает: "Могу отметить случай поимки лица, кажется, 9 мая 1905 года, предполагавшего подбросом бомбы совершить покушение на жизнь варшавского генерал-губернатора169, долженствовавшего в этот день проезжать по Медовой улице на молебен в собор. Лицо это (фамилии не помню) находилось под наблюдением филеров с утра и таким образом проведено до кондитерской на Медовой, где таковой потребовал себе чаю, уселся за столом в прилегающем на тротуаре ко входу в кондитерскую палисаднике, а затем, спустя 10--15, к нему подошли наблюдавший филер, городовой, переодетый и состоявший тогда при Охранном отделении,-- некий Михайловский, -- и схватили бомбиста за руки, но настолько неудачно, что таковой успел оборвать висевшую у него на бечевке под пиджаком бомбу (формы коробки продолговатой) и бросить таковую, вследствие чего произошел взрыв, после коего оказались убитыми бомбист, филер и городовой. Случай этот, хотя и увенчавшийся успехом в отношении предупреждения покушения на жизнь генерал-губернатора, но в смысле дальнейших результатов и по количеству жертв возможно отнести к числу отрицательных: не было проявлено достаточного хладнокровия и спокойствия, а затем вследствие этого и моментальной ориентировки и должной находчивости, а рубилось сплеча. Правда, что много в этом напортил Михайловский, отличавшийся большой горячностью. Насколько помню, он, единственно оставшийся из наблюдавших в живых, объяснил, что захватить бомбиста с тылу было нельзя, так как он сидел спиною к стене; но ведь возможно было и выждать момент, когда бы он встал с намерением выйти из кондитерской, и тогда сзади захватить, тем более, что Михайловскому было известно об отмене поездки в собор генерал-губернатора, и стало быть, бояться опоздания в захвате бомбиста не приходилось. Тут должен заметить, что соревнование хорошо, но тогда, когда оно не дает ущерба делу и не ограничивается исключительно желанием личного отличия, что в данном случае и имело место со стороны распоряжавшегося поимкою бомбиста Михайловского. Затем не следовало для поимки одного человека, и притом, насколько помню, по описанию, небольшого роста, входить всем трем в кондитерскую, давая возможность легче быть замеченными, а достаточно было бы и одного, а двум остальным следовало находиться по сторонам дома, где помещалась кондитерская, откуда во всякий момент и возможно было бы своевременно явиться в случае надобности на помощь, тем более, что палисадник, где сидел бомбист, был открытым, и за сидящим там легко было бы наблюдать".

3. Полковник Засыпкин рассказывает: "Около апреля 1905 г. мной были получены агентурные указания на местонахождение центральной типографии, универсальной для всего Закавказья, Кавказского социал-демократического союза, и лаборатории для снаряжения разрывных снарядов, причем агентура дала такие сведения о чрезвычайной законспирированности помещения типографии под землей и входа в таковое, что невольно явилось желание путем наблюдения стать на более реальную почву, тем более, что сам сотрудник помещения и входов не видел, и кроме того, было желательно выяснить связь с организацией и руководителями этого технического предприятия. Раньше были указания агентуры на означенных руководителей и на местность, где должна находиться типография; руководители были наблюдением установлены, но проникнуть наблюдению в малодоступную для такового местность не удавалось. По получении вышеизложенных сведений за указанным агентурой домом, помещающимся совершенно за городом, было установлено наблюдение с находящегося напротив кладбища, каковое поручалось наиболее опытным филерам. Несмотря на совершенно не соответствующую для наблюдения обстановку, в пустынном месте, за городом, дружными усилиями филеров в течение 2 недель были установлены как проживающие в означенном доме лица, так и их связь с организацией и руководителями техники, после чего решено было произвести ликвидацию. Но внезапно один ничтожный случай невыдержки одного из филеров повел к тому, что проживающие в наблюдаемом доме внезапно поспешили скрыться; дело в том, что филер столкнулся на углу с одним из наблюдаемых, который особенно чуток к наблюдению, и, несмотря на то, что наблюдаемый приостановился и пристально посмотрел на филера, последний не сумел себя законспирировать и, пройдя несколько шагов, обернулся, причем увидел, что наблюдаемый стоит и пристально смотрит на него. В ту же ночь, на 15 апреля, типография и лаборатория, действительно в полуфантастической конспирации, с грандиозным материалом, бомбами, адской машиной и документами, была захвачена, причем в тот же день, 15 апреля, благодаря тому же наблюдению, был захвачен на сходке весь социал-демократический коллектив, с документами, установившими связь с названной типографией и лабораторией, но никого из проживающих при названной типографии лиц задержать не удалось. На другой после того день филер, проваливший наблюдение, был убит на улице революционерами".

Материал, доставленный для "сборника", был изучен в Департаменте полиции и предложен в ноябре 1909 г. на обсуждение особой комиссии по реорганизации наружного наблюдения, под председательством начальника Санкт-Петербургского охранного отделения генерал-майора Герасимова. Школы филеров не учредили, но, приняв во внимание указания опыта, выработали пять инструкций по наружному наблюдению.


## ПРИМЕЧАНИЯ


162. Первая публикация: Былое, 1917, No 3. С. 40-67.

163. Сергей Петрович Дегаев(1857--1921), народоволец, в 1882 году был завербован столичной охранкой. Находясь около полутора лет в руководстве партии и располагая сведениями обо всех провинциальных и столичных народовольческих кружках, включая Военную организацию, С. П. Дегаев предавал охранке своих товарищей и явился основным виновником разгрома партии "Народная воля".

164. Роман Вацлавович Малиновский (1876--1918), вор-рецидивист, рабочий; член ЦК РСДРП, с 1905 года состоял секретным сотрудником Московского охранного отделения, затем Департамента полиции. В 1912 году был избран в IV Государственную думу, руководил ее социал-демократической фракцией. В мае 1914 года по распоряжению товарища министра внутренних дел В. Ф. Джунковского был уволен из числа секретных сотрудников Департамента полиции с выплатой годового содержания и выдачей заграничного паспорта. В день отъезда из России Малиновский передал председателю Думы М. В. Родзянко заявление об отказе от звания ее члена. В 1915 году вступил в русскую армию на французском фронте, но вскоре попал в плен к немцам, в 1918 году приехал в Петроград, был судим и расстрелян.

165. Георгий Порфирьевич Судейкин, подполковник Отдельного корпуса жандармов, инспектор Петербургского охранного отделения, склонил С. П. Дегаева к сотрудничеству, много сделал для внедрения провокаторских методов в политический сыск. Убит 16 декабря 1883 года на квартире Дегаева народовольцем Николаем Петровичем Стародворским (1863--1918), впоследствии провокатором.

166. Циркуляр появился в результате распоряжения М. И. Трусевича от 6 июня 1906 года: "Надо немедленно заняться организацией курсов для филеров и полицейских надзирателей. По этому предмету обсудить следующие вопросы: 1. Где удобнее устроить курсы: Петербург или Москва? 2. Нельзя ли привлечь к инструктированию Медникова и других старых опытных работников, устарелых для несения активной службы, вроде Сачкова, Продеуса и др.? 3. Каким образом организовать обучение филеров и полицейских надзирателей сыскному делу, чтобы они не оставались узкими рутинерами? 4. Наметить программу занятий. 5. Как установить вознаграждение тем, кто поступает на курсы? -- поручаю это подполковнику Беклемешеву и В. И. Лебедеву, которых прошу выяснить путем подлежащих сношений тех лиц, которые могут быть привлечены в качестве инструкторов" (примечание П. Е. Щеголева).

167. Позже H. H. Кулябко сидел в тюрьме за растрату казенных денег.

168. Казак из Терской области, одной из административных единиц дореволюционной России. Она располагалась на северных склонах Кавказского хребта и в Прикавказье, входила в состав Кавказского наместничества, главный город Владикавказ. Территория области разделена между Кабардинской и Северо-Осетинской АССР, Грозненской областью и Ставропольским краем.

169. Варшавским генерал-губернатором был Георгий Антонович Скалон (1847--1914), генерал-адъютант, генерал от кавалерии.