# Публицисты и публицистика

Василий Васильевич Розанов

Розанов В. В. Собрание сочинений. Юдаизм. -- Статьи и очерки 1898--1901 гг.

М.: Республика; СПб.: Росток, 2009.


## ПУБЛИЦИСТЫ И ПУБЛИЦИСТИКА


Пока мы не начнем уважать себя, никто не станет уважать нас. На каком бы вы посту ни стояли, вы уже тем самым, что стали на него свободно и без принуждения, обязались его уважать. Иначе совершенно смешивается понятие о порядочных делах и даже о порядочных людях. "Он хороший человек, но стоит за скверное дело", или: "Дело его прекрасно, но он сам -- скверный человек", -- эти определения станут ходячими, как только человек и его дело разделятся, как только служба делу перестанет быть синонимом преданности делу. "Он защищает твердую постановку власти в стране: однако не потому, чтобы был предан принципу сильной власти, а потому, что снюхался с квартальным своего участка", или: "Он -- за думу, за земство; но это оттого, что у него дочь за думцем, за земцем" -- вот две мотивировки действий, которые сбивают основание всякого спора. Представим себе, что эта мотивировка, совершенно удобная где-нибудь в гостиной, где царствует сплетня, но неудобная ни в ученом обществе, ни в думе, ни в земском собрании, проникает в печать. Печать превращается тогда в перекоры о мотивах действия, и, например, достигает вершин того изящества, какого достигла полемика двух князей нашей печати -- Ухтомского и Барятинского. Споры ведутся о том, кто на ком женат; у кого жена артистка, и которого театра; и что мужья-редакторы, -- виноват: "мужчины-редакторы" прячутся "за их юбки"...

"Консерваторы суть консерваторы, потому что они подкуплены, напр., казенными объявлениями", а "либералы суть либералы, потому что они рассчитывают на розничную продажу": опять -- это круг полемики, из которого нет выхода. Каждый орган печати, который хочет служить России, обязан абсолютно воздерживаться от этого безвыходного суждения, откуда выход Бог знает куда. Я доказываю что-нибудь, но мне говорят, что я доказываю из-за пятачка: что я отвечу? Я люблю что-нибудь, положим, театр, но мне говорят, что я люблю не театр, а артисток. Опять на это нет способа ответить. Критикуют не дело, а личность; отвечают не на ход рассуждений, а на мотивы: спор становится глуп и неприличен. Печать теряет под собою почву: нет более raison d'Йtre ее существования. Правительству или обществу остается только закричать: "Убирайтесь"...

До этого опасного пункта довел свою полемику против нас третий из князей -- Мещерский. Мы высказались против фиксации земского бюджета просто оттого, что раз земство есть хозяйственная единица, решительно нет возможности сохранить за ним это значение и фиксировать из Петербурга доходы и расходы Харьковской губернии, Вологодского уезда, Пскова и Перми. Может быть, кн. Мещерский дурно распоряжается в своем доме -- он или его сосед -- они дорого или дешево отдают квартиры, притесняют жильцов, или, напротив, терпят от них ущерб. Совершенно, однако, невозможно, не уничтожив в корне принцип собственности, передать право назначать цены квартирам частному приставу, в надзоре которого находятся

их дома. И можно, не льстя кн. Мещерскому, сказать: "Нет, уж пусть он сговаривается с квартирантами сам". Земство можно реформировать, земство должно реформировать; нет вещи, которая не могла бы стать лучшею, и земство принадлежит к тем областям, которым слишком своевременно поправиться. Да, слишком своевременно! Но поправят его лучшие люди, туда позванные; поправит лучшее и ободряющее слово, сказанное ему из центра. Боже, неужели утратилась на Руси сила призыва?

Иль -- русского царя бессильно слово?

-- спросил когда-то Пушкин. Что же такое князь Мещерский, говоря, что земство надо добить и убить. Потому иначе и нельзя принять его слова "о деспотическом и чисто бухарском нраве" земского обложения населения, нельзя иначе прочесть его сравнение земства со "старою, искалеченною, разоренною и совсем изломанною от беспутной жизни помещицею гоголевского типа, у которой последняя искра жизни и последняя капля крови сосредоточиваются в злостной энергии сдирать шкуру с живого и с мертвого в огромной семье, или, вернее, в огромном стаде ее крепостных. Неужели мы не довольно прожили, чтобы не узнать в этом гадком образе старой деспота-- помещицы наше земство".

Вот как он говорит! Запечатаем его слова. Разве не "Гражданин" десятки лет силился уверить немногочисленный круг своих читателей и высшие правительственные сферы, что никогда таких "злостно-безумных и развратных помещиц гоголевского типа" не существовало вовсе, и что они выдуманы только писателями, а что на самом деле в крепостную пору Россия цвела под идиллически-патриархальным управлением благочестивых и домовитых старушек, старых дворянок. Но когда ему нужен аргумент, он перекрашивает картину и ставит на место благочестивых и домовитых старушек -- старых деспоток, одушевляемых только "злобной энергией сдирать шкуру с живого и мертвого". В том же номере, в своем "Дневнике", он предлагает передать целиком государственную службу в руки внуков этих милых старушек, -- уж не знаем, благочестивых, как он уверял в течение 20 лет, или развратных, как выкрикнул сейчас. Да разве земство в огромном большинстве своем не помещики, не дворяне? Или это особенное дворянство, которое необходимо выкинуть за борт? Князь Мещерский, очевидно, сам теряется в этом круге и не знает, что делать -- создавать, или разрушать и где враги и друзья здравого и постепенного созидания и где враги и друзья разрушения и отрицания во что бы то ни стало...

Прямо, энергично и честно мы говорим, что уже совершенные заслуги земства -- значительны в деле народного образования и в деле уездной медицинской помощи. Об этом говорит статистика, говорят наблюдатели земской жизни, которых никак не подрежет в корне возглас кн. Мещерского, который едва ли последние 20 лет хоть раз, хотя бы на отдых, выезжал из Петербурга во внутренние губернии. Он слишком впечатлителен и слишком доверчив; он выслушивает "беседы", о коих повествует в своих "Дневниках", с предводителями дворянства и губернаторами, "намеднясь" посетившими его, в среду или в четверг. Они заряжают его порохом, которым он стреляет из "Гражданина" в граждан русской земли; но, поистине, все это

...пленной мысли раздраженье

и имеет более поэтическое и ораторское значение, чем серьезное публицистическое.


## КОММЕНТАРИИ


НВ. 1900. 11 марта. No 8634. Б.п.

Иль русского царя бессильно слово? -- А. С. Пушкин. Клеветникам России (1831).

...пленной мысли раздраженье -- М. Ю. Лермонтов. Не верь себе (1839).