# Вячеслав Иванов

Сергей Константинович Маковский

## Сергей Маковский. Вячеслав Иванов


Из поэтов, бывших на виду в предреволюционные годы, -- самый забытый, пожалуй, Вячеслав Иванов. Многие помнят еще о его роли в столпотворении нашего модернизма, помнят и об авторе "Религии страдающего бога" и "Переписки из двух углов". Но стихи Вячеслава Иванова, его лирический пафос, да и весь он, поэт-мифотворец, символист, прозревавший в поэзии путь к высшему познанию -- кому еще он дорог? И это несмотря на то, что поэт, покинув Россию четверть века назад, продолжал писать в изгнании до самой смерти (умер в Риме, 83 лет, 16 июля 1949 года).

По-русски, за это время, он почти не печатался. Впрочем, литературной "верхушкой" были замечены его итальянские стихи, появившиеся в "Современных записках". Гречанинов сочинил на пять из них романсы, которые затем оркестровал в симфонический цикл под общим заглавием "Римские сонеты". За рубежом вышел также (в 1939 году) последний стихотворный сборник Вячеслава Иванова -- "Человек" (в парижской серии "Русские поэты ["Человек" не может помочь характеристике зарубежного творчества В.И., он весь написан еще в Москве. Часть первая, вторая и третья были закончены до революции; часть четвертая и эпилог -- в годы 17-ый и 18-ый. "Человек" должен был печататься в России в 1918 г., даже набор был готов. Революционная буря помешала выходу в свет этого сборника. Когда в 1939 г. редакция "Современных записок" предложила В.И. издать его, автор сделал легкие изменения в отдельных строчках и прибавил "Примечания"].

Это собрание очень головных, очень отвлеченно-выспренних строф мало кого увлекло; тяжесть стиха, надуманность образной выразительности вызвали даже недоумение: "Разве цель поэзии -- какой-то умозрительный герметизм?"

"Поэзия, прости Господи, должна быть глуповата". Этим полушутливым восклицанием Пушкин отдает предпочтение не слабости ума, конечно, а прямодушию, непосредственности поэтических признаний. Ее-то и недостает поэме, или "мелопее" Вячеслава Иванова (как он сам назвал "Человека"), с первых же строф ввергающей нас в "беспощадные глубины" и в словесные ухищрения, с которыми справиться нелегко.

Разбирать этой книжки я не буду; к тому же, всякий может ее прочесть: она не распродана (другие книги Вячеслава Иванова находишь с большим трудом). Скажу только, что красоты есть и в ней, несомненно, хотя бы в апокалиптическом "Венке сонетов" третьей части. О "Человеке" упоминаю сейчас для того главным образом, чтобы указать на одну из причин "затмения" Вячеслава Иванова в эмиграции: последний сборник вскрыл его недостатки: риторичность, ученый педантизм и отвлеченное упорство в ущерб чувству. Всё это обнаруживалось и в прежних стихах, но не так обнаженно, -- было в них много другого, выросшего не из Иванова-мыслителя, эллиниста и литературоведа (в самом широком значении этого понятия), а из поэтической сущности Иванова-прозорливца, Иванова-мистика, искушенного в тайном знании, называвшего себя полусерьезно магом... "Кормчие звезды", "Cor ardens", "Прозрачность", "Нежная тайна", -- во всех этих сборниках, изданных с 1903 по 1912 год, ощущается подлинная стихотворная плоть, а не засушенное ее подобие,

Главная цель моя -- напомнить об этом Иванове, о связи с тем, что я почувствовал в Риме, ознакомившись с неизданными его стихами и со статьями литературно-критического и философского содержания, написанными в последние годы не только по-русски, но и по-итальянски и по-немецки. Прочел я также ряд "посвященных его трудам" статей иностранных авторов [Стихи В.И. на итальянский язык переводил Папини, он же писал о нем неоднократно, высоко оценивая его поэзию. В словаре "Трекани" -- статья о В. И. Ло-Гатто, который посвятил поэту главы и в своей "Истории русской литературы" и в "Истории русского театра". Из иностранных авторов, кроме того, писали о В. И. (упоминаю главное): в Италии -- еще Александр Пеллегрини, Ансельмо Томмазини, Анжела Цукони. В итальянском издании книги Бернарда Шульце -- "Русские мыслители перед Христом" имеется глава о В. И. Книга вышла и по-немецки. Во Франции -- Габриель Марсель: "Достоевский в интерпретации Вячеслава Иванова". В Германии -- Эрнст Роберт Курциус, Герберт Штейнер, Фридрих Мукерман и др. В Англии -- Сприг.]. Иванов-мыслитель давно оценен в Италии и Германии, хоть ни одна из его капитальных книг (кроме книги о Достоевском) пока не появилась на иностранном языке: ни литературно-критические сборники, ни "Религия страдающего бога", ни "Дионис и прадионисийство" ["Эллинская религия страдающего бога" должна была появиться в конце 1917 г. На складе Сабашникова всё издание сгорело во время обстрела, накануне выхода в свет книжки. Сохранилось всего два корректурных экземпляра. Один из них находится в Риме у семьи В.И., другой остался у кого-то в Москве. "Дионис и прадионисийство" было издано в Баку в 1923 г. в виде диссертации на степень доктора при Бакинском Университете, где В.И. тогда состоял ординарным профессором по классической филологии; кафедру занимал от 1921 до 1924 г., когда вы ехал с семьей за-границу. Книга эта переведена на немецкий язык и должна была выйти у Бенно-Швабе в Швейцарии.].

Диапазон умственных интересов Вячеслава Иванова был широк; посвятить его трудам следовало бы целый ряд статей... Сосредоточусь на стихах, тем паче, что именно с Ивановым-поэтом наиболее связывают меня личные воспоминания; мне кажется, что и эти воспоминания, относящиеся к далекому петербургскому прошлому, представляют интерес для истории русской литературы.

Вячеслава Иванова я знал с 1903 года, когда из Италии он приехал в Петербург и выпустил "Кормчие звезды". Первая его жена (с 1894 года) Лидия Димитриевна Зиновьева-Аннибал [Ганнибал была фамилия ее бабушки, дальней родственницы Пушкина] была еще жива и принимала вместе с ним весь "передовой" Петербург, в верхнем этаже дома на Таврической улице, в так называемой "башне". Почти вся наша молодая тогда поэзия, если не "вышла" из Ивановской "башни", то прошла через нее -- все поэты нового толка, модернисты, или, как говорила большая публика, декаденты, начиная с Бальмонта: Гиппиус, Сологуб, Кузмин, Блок, Городецкий, Волошин, Гумилев, Ахматова, не считая наезжавших из Москвы -- Брюсова, Андрея Белого, Цветаевой... Я перечислил наиболее громкие имена; можно бы назвать еще очень многих dii minores.

Собрания на "башне" прервались осенью 1909 года, когда Вячеслав Иванов отчасти перенес их, придав им характер более профессионально поэтический, в помещение редакции "Аполлона", на заседания Общества ревнителей художественного слова. Прошение в градоначальство об учреждении этого Общества подписано мною, в качестве издателя-редактора "Аполлона", и старшими членами редакции -- Вячеславом Ивановым и Иннокентием Анненским.

"Душой" этих собраний, которые аполлоновцы называли "Поэтической академией", Вячеслав Иванов оставался неизменно, несмотря на блистательные выступления Анненского (в течение двух первых месяцев) и на привлечение, в качестве руководителей Общества, Блока и Кузмина (из нас составилось правление).

Он был необыкновенно широк в оценке чужого творчества. Любил поэзию с полным беспристрастием -- не свою роль в ней, роль "ментора" (как мы говорили), вождя, наставника, идеолога, а -- талантливость каждого подающего надежды неофита. Умел восторгаться самым скромным проблеском дарования, принимал всерьез всякое начинание. Он был пламенно отзывчив, но в то же время вовсе не покладист. Коль заспорит -- только держись, звонкий его тенор (немного в нос) покрывал все голоса, и речист он был неистощимо. Мы все его любили за это темпераментное бескорыстие, за расточительную щедрость и на советы обращавшимся к нему младшим братьям-поэтам, и на разъяснения своих мыслей об искусстве. Удивительно уживались в нем как бы противоположные черты: эгоцентризм, заполненность собой, своим поэтическим бредом и страстями ума, и самоотверженное внимание к каждому приходящему в храм Аполлона. На всех собраниях он председательствовал, руководил прениями, говорил вступительное и заключительное слово. Когда дело касалось поэзии, он чувствовал себя непременным предводителем хора... И наружность его вполне соответствовала взятой им на себя роли. Золотистым ореолом окружали высокий рано залысевший лоб пушистые, длинные до плеч волосы. В очень правильных чертах лица было что-то рассеянно-пронзительное. В манерах изысканная предупредительность граничила с кокетством. Он привык говорить сквозь улыбку, с настойчивой вкрадчивостью. Высок, худ, немного сутул... Ходил мелкими шагами. Любил показывать свои красивые руки с длинными пальцами.

Таким образом, дело объединения петербургских поэтов, начатое Вячеславом Ивановым на "башне", продолжалось в "Аполлоне". Но сама "Поэтическая академия" вскоре заглохла, отчасти -- из-за восставшей на символизм молодежи, с Гумилевым и Городецким во главе. Вместе они основали "Цех поэтов", который и явился дальнейшим питомником русского поэтического модернизма.

Раскол начался уже с первого года "Аполлона", хоть не пошел дальше чисто-литературного спора и не нарушил товарищеской солидарности аполлоновцев. Уже в 1910 году, на страницах журнала, в противовес туманностям символизма, Кузмин напечатал призыв к ясности, к литературному "кларизму". Затем Гумилевым был провозглашен "акмеизм" (заострение точного, предметного слова). Блок со свойственной ему страстностью, вслед за Вячеславом Ивановым, счел нужным выступать в том же "Аполлоне". Его статья оказалась как бы исповедью в защиту мистики символизма.

Тем не менее общая работа продолжалась; никто из "Цеха" не думал в то время "отрицать" Блока. Но уже тогда началось поэтическое первенство Иннокентия Анненского. И как оправдалось чутье группы сотрудников "Аполлона", называвшей себя "молодой редакцией"! Именно Иннокентию Анненскому, никому неизвестному до тех пор автору "Тихих песен" (изданных в 1904 году под псевдонимом Ник. Т-о, "Никто") суждено было затмить гениальным лиризмом "Кипарисового ларца" и посмертных стихотворений (вышедших много позже) всех лириков начала века!

К поэзии Вячеслава Иванова отношение аполлонцев было сдержанное. Стихи "его не слишком увлекали. Они требовали, почти всегда, знаний, которыми большинство не обладало. Всего не понимал в них даже Анненский, -- не без лукавства приписывал он свое непонимание неосведомленности в области чуждой ему эзотерики.

В этом была и правда. Вячеслав Иванов, как многие поэты-символисты того времени, был эзотериком, и глубже был, последовательнее, наверное, чем Брюсов, Андрей Белый или Максимилиан Волошин.

Поэзия символистов искала выхода в мистике посвятительного знания. Она тяготела к своего рода жречеству, не литературному только, а действенному. Поэты зачисляли себя в ряды -- кто масонов, кто штейнеровцев, кто мартинистов. Вячеслав Иванов несомненно принадлежал к одному из тайных обществ, когда сблизила нас общая работа в "Аполлоне", Он вернулся из Италии, насыщенный образами античных мифов и всем миросозерцанием, связывающим их с пифагорейцами, орфистами, посвященными в элевзинские таинства. От этой родоначальной эзотерики -- прямой путь к католическому средневековью, к Возрождению, к романтизму посленаполеоновской Европы. Всё герметическое прошлое средиземных культур находит в нем отклик, -- Вячеслав Иванов поклоняется Озирису и Вакху, знает наизусть тэмплиэра Данта и розенкрейцера Гёте. Он ненасытен. Стихи его приобретают характер мифического универсализма. Он переводит с древнегреческого, с латыни, и с итальянского, немецкого, французского. Пишет гекзаметром и другими размерами античной поэзии, пользуется и всеми формами позднейшей: пишет гимны, дифирамбы, оды, пэаны, канцоны, газэллы, элегии, триолеты, рондо, сонеты и венки сонетов... И в эти разливы рифмованных и нерифмованных строк он вносит целиком свое синкретическое мировоззрение, всеохватывающий трепет своего чувства красоты, уводящего в миры иные: de realibus ad realiora.

Оставим пока проблему: насколько по силам поэзии этот "выход" в мистику, -- и не только в мистическую идеологию, но и в некое "действо", в словесное волхвование. Названные мною поэты-символисты, все больше или меньше верили в эту миссию искусства, красоты. Можно сказать -- страстно мечтали о том, чтобы мистическая эстетика перешла в религиозное свершение (о том же мечтал и Скрябин для симфонической музыки). Это очень типичное для начала века "люциферианство" наших символистов и было, по-моему, главной причиной раскола между ними и "Цехом; поэтов". Впрочем, Вячеслав Иванов был далек от символической мистики a outrance. Неизменно горячо отрицал он "подмену" религии искусством как в пору "Кормчих звезд", так и в последующих своих теоретических статьях до самой яркой из них -- "Граница искусства" (в "Бороздах и межах"). Он даже и "теургию" искусства признавал с большими оговорками.

Я не буду касаться вопроса, удалось ли Вячеславу Иванову достичь полноты магического словесного выражения, иначе говоря -- насколько он оказался не только мыслителем, но и гениальным поэтом. Скажу лишь, что неправы те, кто отрицает его как поэта! Стихи его надо уметь, прежде всего, слушать. Ритмический узор их и буквенная ткань обладают, независимо от содержания, звуковой силой внушения.

Во всяком случае, даже отложив стихи Вячеслава Иванова в сторону, надо признать, что на фоне предреволюционной России Вячеслав Иванов -- одна из самых ярких фигур. Недаром А. И. Бердяев называл его "наиболее культурным человеком, какого он когда-либо встречал". Бердяев в своих публичных докладах именно так вспоминал Вячеслава Иванова, с которым был дружен еще со времен "башни" на Таврической. Но тут понятие культуры вносит неясность. Мне кажется, что его следует заменить понятием гуманизма. Вячеслав Иванов -- представитель русского гуманизма и в том смысле, какой придается этому понятию начиная с века Эразма Роттердамского, и в смысле расширенном -- как знаток не только античных авторов, но и всех европейских культурных ценностей. Он владел в совершенстве латынью и греческим -- так, что сам сочинял на этих языках экспромты своим друзьям (некоторые из них, посвященные Зелинскому, Ростовцеву, Рачинскому, напечатаны в "Нежной тайне"); образцово знал он и немецкий (был учеником Момсена), итальянский, французский (несколько хуже -- английский); философов, поэтов, прозаиков западного мира он читал в подлиннике и перечитывал постоянно; глубоко понимал также и живопись и музыку... Никогда не забуду вечеров, которые я проводил у него в обществе А. Н. Скрябина (в предсмертные годы композитора). Каким знатоком гармонии выказывал себя Вячеслав Иванов-эзотерист в этих беседах со Скрябиным-оккультистом, мечтавшим о музыкальном храме на необитаемом острове Индийского океана! Недаром в одном из стихотворений "Кормчих звезд" поэт восклицает:

О, Музыка! в тоске земной разлуки,

Живей сестер влечешь ты к дивным снам:

И тайный Рок связал немые звуки...

От этих строк можно было бы повести всю поэтику Вячеслава Иванова...

Из поэтов, после Эсхида, которого он всего перевел, он ставил на недосягаемую высоту, конечно, Гёте. По ширине интеллектуального охвата он и близок ему. Но и тут, может быть, самое примечательное в нем это то, что ни эллинизм, ни гётеанство не затмевают его русскости, не мешают ему то и дело придавать своим, стихам сугубо-национальный колорит (подчас почти фольклорный).

Уже в "Кормчих звездах" нет-нет прозвучат, наперекор всем нимфам и менадам, былинные лады:

Ты святися, наша мати-Земля Святорусская!

На твоем ли просторе великом,

На твоем ли раздольи великом,

Что промеж Студеного моря и Теплого,

За теми лесами высокими... и т. д.

Но не только стиль иных стихотворений, весь словарь поэта пестрит "народными" оборотами и славянизмами, подчас приближающими его язык не то к допетровской письменности, не то к "высокому стилю" Державина и даже Сумарокова. Какой необыкновенный парадокс -- русский язык Вячеслава Иванова! По части сложных прилагательных он один, кажется, последовал за Гнедичем, переводчиком Гомера, и превзошел его. Зарница у него "солнцедоспешная", ручей "искротечный", рай "среброверхий" и "огнезрачный", луч "днесветлый", мрак "теснинный", облако "путеводимое", эфир "светорунный". Здесь и там встречаешь -- "вихревейный", "пышностенный", "огнехмельный", "иглостолпный". Ему нравится -- не мечет, а "мещет"; не театр, а "феатр", "град" вместо город, "праг" вместо порог; не грядущий, а "грядый", не провожали, а "провождали", не крыл, а "крил" и т. д. Сопряжение этих книжных "руссицизмов" с мифологическим содержанием кажется Вячеславу Иванову вполне естественным, он убежден (как и заявляет в предисловии к "Нежной тайне"), что "античное предание насущно-нужно России и славянству, ибо стихийно им родственно".

Надо ли после этого удивляться, что знаменитая вакхическая строфа поэта:

Бурно ринулась Мэнада,

Словно лань,

Словно лань, --

переходит в строфу с народно-русской интонацией:

С сердцем, бьющимся, как сокол

Во плену,

Во плену,

С сердцем, яростным, как солнце

Поутру,

Поутру...

Конечно, не славянизмы и не "народничество" характеризуют поэзию Вячеслава Иванова, но кое-что от этого пристрастия к фольклору или к надуманной исконности языка, звучит почти в каждой написанной им строфе.

Этой темы -- о языке Вячеслава Иванова в связи со всем его духовным миром и религиозным исповеданием -- я коснусь позже. Вернемся ненадолго ко времени "Аполлона". Курьезно то, что оба старших моих помощника в создании журнала, и Вячеслав Иванович и Иннокентий Федорович, по самому строю души были ревностными приверженцами не Аполлона, а его антипода Диониса (в современном понимании, с "Рождения трагедии из духа музыки" Нитче). Вячеслав Иванов писал:

Земных обетов и законов

Дерзните преступить порог, --

И в муке нег, и в пире стонов,

Воскреснет исступленный бог!..

Идее аполлонизма в искусстве гораздо ближе был другой мыслитель, в то время уже терявший свою популярность, -- Аким Львович Волынский. Он считался членом редакции "Аполлона" до выхода первой книжки, когда этот неукротимый идеолог аполлонизма (в то время) выступил против всех сотрудников журнала с принципиальным "разоблачением их декадентской порчи. После этого инцидента мне пришлось расстаться с Волынским: он сам поставил условие: или он, или "они"... Его уход не имел последствий. "Аполлонизм", близкий художникам "Мира искусства", примкнувшим к журналу, остался незыблемой идеей журнала и ее целиком восприняла "молодая редакция" с Гумилевым, Кузминым, Гюнтером, Осипом Мандельштамом. Таким образом молодежь сразу оказалась как бы в оппозиции к одному из "столпов" журнала -- Вячеславу Иванову. В длинном стихотворении, посвященном Кузмину ("Нежная тайна") вспоминается такая строфа:

Союзник мой на Геликоне,

Чужой меж светских передряг,

Мой брат в дельфийском Аполлоне,

А в том -- на Мойке -- чуть не враг!

(Редакция "Аполлона" помещалась тогда на Мойке).

"Дионисийство" Вячеслава Иванова, не созвучное больше эстетике "молодых", хорошо выражено в стихотворении "Кормчих звезд" из отдела "Геспериды".

Голоса.

Муз моих вещунья и подруга,

Вдохновленных спутница Менад!

Отчего неведомого Юга

Снится нам священный сад?

И о чем над кущей огнетканной,

Густолистной, ропщет Дионис,

И, колебля мрак благоуханный,

Шепчут лавр и кипарис?

И куда лазурной Нереиды

Нас зовет певучая печаль?

Где она, волшебной Геспериды

Золотящаяся даль?

Тихо спят кумиров наших храмы,

Древних грез в пурпуровых морях;

Мы вотще сжигаем фимиамы

На забытых алтарях.

Отчего же в дымных нимбах тени

Зыблются, подобные богам,

Будят лир зефирострунных пени --

И зовут к родным брегам?

И зовут к родному новоселью

Неотступных ликов голоса,

И полны таинственной свирелью

Молчаливые леса?

Вдаль влекомы волей сокровенной,

Пришлецы неведомой земли,

Мы тоскуем по дали забвенной,

По несбывшейся дали.

Душу память смутная тревожит,

В смутном сне надеется она;

И забыть богов своих не может, --

И воззвать их не сильна!

Какое исчерпывающее признание! Поэт не может забыть античных богов, хоть не силен "воззвать" (воскресить) их. Попыткой их воскрешения в сущности и была мифотворческая поэзия Вячеслава Иванова. Религиозной жаждой томился и он, как многие христианствующие интеллигенты того времени (журнал "Новый Путь" с Мережковскими и Тернавцевым, "Вопросы Жизни" с Чулковым), но христианином Вячеслав Иванов еще не был.

Запомнился мне разговор на религиозную тему, происходивший в 1909 году втроем с Вячеславом Ивановым и Иннокентием Анненским (неверующим, религиозной мистики не признающим). Помню обстановку нашей встречи-- у Смурова на Невском, куда мы зашли после того, как подали прошение градоначальнику об учреждении Общества ревнителей. На мой вопрос -- "Вячеслав Иванович, скажите прямо: вы верите в божественность Христа?" -- подумав, он ответил: --"Конечно, но в пределах солнечной системы"... Да, он в Христа верил, но не менее чистосердечно "воззывал" и богов Олимпа, и духов земли, продолжающих открываться избранным в "аполлинитическом сне" и в "дионисийском исступлении", послушных магии творящего слова. Повторяю, символы были для него не только литературным приемом, но и заклинательным орудием. Этой лирической магией повеяло уже в "Кормчих звездах", еще больше ее в "Cor ardens". Тут союзницей Вячеслава Иванова являлась его первая жена, Зиновьева-Аннибал, женщина с очень яркой индивидуальностью, не лишенная литературного таланта, обладавшая неутолимой фантазией. Из писательниц одна из первых она обратила на себя внимание Петербурга своими декадентскими причудами, -- дома на литературных сборищах выходила к гостям в сандалиях и в греческом; пеплосе (да еще алого цвета). В литературной богеме много толков было о ее повести "Тридцать три урода". Вячеслав Иванов жену боготворил, ее одну прославлял своим стихотворным эросом. "Cor ardens" -- "Любовь и смерть" -- посвящен ей, как и знаменитая "Менада",

Той,

чью судьбу и чей лик

я узнал

в этом образе Менады

"с сильно бьющимся сердцем".

Это к ней обращено и стихотворение "На башне":

Пришлец, на башне притон я обрел

С моею царицей -- Сивиллой,

Над городом -- мороком -- Хмурый Орел

С Орлицей ширококрылой.

Ей же посвящена и "Любовь" (из "Кормчих звезд") -- сонет, из которого вырос венок сонетов (в "Cor ardens"):

Мы -- два грозой сожженные ствола,

Два пламени полуночного бора,

Мы -- два в ночи летящих метеора,

Одной судьбы двужалая стрела! --

Мы два коня, чьи держит удила

Одна рука, -- одна язвит их шпора,

Два ока мы единственного взора,

Мечты одной два трепетных крыла.

Мы двух теней скорбящая чета

Над мрамором божественного гроба,

Где древняя почиет Красота.

Единых тайн двугласные уста,

Себе самим мы -- Сфинкс единый оба.

Мы -- две руки единого креста.

Мне кажется, что в этих обращениях к жене самая знаменательная строка: "Единых тайн двугласные уста". Думается мне тоже, что на эту строку откликается стихотворение из "Cor ardens" -- "Ропот" (хоть эти строфы и не относятся к ней непосредственно). Приведу и его, так как придаю большое значение первому браку Вячеслава Иванова, повлиявшему на весь его духовный рост. Останься Лидия Дмитриевна в живых, возможно, что она сыграла бы в литературной судьбе мужа такую же решающую роль, что З. Н. Гиппиус в судьбе Мережковского.

Итак:

Твоя душа глухонемая

В дремучие поникла сны,

Где бродят, заросли ломая,

Желаний темных табуны.

Принес я светоч иеистомный

В мой звездный дом -- тебя манить,

В глуши пустынной, в пуще дремной

Смолистый сев похоронить.

Свечу, кричу на бездорожьи;

А вкруг немеет, зов глуша,

Не по-людски и не по-божьи

Уединенная душа.

Разумеется, маг в тайны посвященный мыслит не по-людски и не по-божьи; он занимает среднее какое-то положение между человеческим ничтожеством и божественной силой, он из тех, кого Евангелие называет "волхвователями и обаятелями". Позже, в "Человеке", вспоминает поэт эту пору своего "безумия", дерзновенной своей ворожбы:

Не первою ль из всех моих личин

Был Люцифер? Не я ль в нем не поверил,

Что жив Отец, -- сказав: "аз есмь един"?

Денница ли свой дольний лик уверил,

Что Бога нет, и есть лишь Человек?..

Вот в каком смысле надо понимать восклицание Вячеслава Иванова в другом стихотворении ("Cor ardens") "Зодчий":

Я башню безумную зижду

Высоко над мороком жизни...

Однако, глубокая христианская сознательность дает себя чувствовать уже со второго сборника -- "Прозрачность". Демоническое дерзание мучает его совесть, -- разве не звучит раскаяньем обращение к "демону":

Мой демон! Ныне ль я отринут?

Мой страж, я пал, тобой покинут!

Мой страж, меня ты не стерег, --

И враг пришел и превозмог...

Стихи кончаются так:

Так торжествует, сбросив цепи,

Беглец, достигший вольной степи!

Но ждет его звенящих ног

Застенка злейшего порог.

Дальнейший творческий рост Вячеслава Иванова от волшебствующей одержимости привел его в последнюю пору жизни к христианству без всяких "космических" оговорок. К христианству ортодоксальному, кафолическому, которое если и продолжают овевать античные мифы, то в качестве поэтических метафор только. Наконец и метафоры исчезают, и даже стихи Вячеслав Иванов перестает писать, занятый раздумьями совсем другого порядка.

Еще в 1925 году написано стихотворение "Палинодия". Начинается оно с вопросов:

И твой исметский мед ужель меня пресытил?

Из рощи миртовой кто твой кумир похитил?

Иль в вещем ужасе я сам его разбил?

Ужели я тебя, Эллада, разлюбил?

И кончается это стихотворение патетическим признанием:

-- я слышал с неба зов:

"Покинь, служитель, храм украшенный бесов".

И я бежал, и ем в предгорьях Фиваиды

Молчанья дикий мед и жесткие акриды.

С той поры муза Вячеслава Иванова менее щедра; -- утратив веру в "исчезнувших богинь", он тем самым обрек себя на молчание...

Из послереволюционных стихов, изданных еще в России, особенно запомнилось одно в приподнятом, торжественном, чисто Ивановском вкусе. Приведу и его -- оно очень характерно для поэта-символиста и эзотерика, и ни в одном, пожалуй, не выражена полнее чеканная сила его стиха и характерное для него смешение личного мотива с древней памятью о веках:

Мемнон.

В сердце, помнить и любить усталом,

Мать Изида, как я сберегу

Встречи все с тобой под покрывалом,

Все в цветах росинки на лугу?

Все ко мне склонявшиеся лики

Нежных душ, улыбчивых теней,

В розовом и белом павилики

На стеблях моих зыбучих дней?

Или всё, что пело сердцу: "помни", --

Отымает чуждый небосклон

У тебя, родной каменоломни

Изваянный выходец, Мемнон?

И когда заря твой глыбный холод

Растворит в певучие мольбы,

Ты не вспомнишь, как, подъемля молот,

Гимном Солнце славили рабы?

Иль должно, что пало в недры духа,

Вдовствовать в хранительной тиши,

Как те звоны, что всплывают глухо

Из летейских омутов души? --

Чтоб тоской по музыке забвенной

Возле рек иного бытия,

По любимой, в чьих-то чарах пленной,

Вечно болен был -- и волен я.

Мемнон, как известно, был легендарным сыном Пифона и Авроры. Посланный отцом своим на защиту осажденной греками Трои, он погиб от руки Ахилла. Аврора оплакивала его неутешно, отчего и назвали греки росу "слезами Авроры". В египетских Фивах был сооружен исполин (может быть в честь одного из фараонов); легенда назвала его Мемноном за свойство издавать гармонические звуки, когда блеснут на нем первые лучи рассвета.

Отзвуком этого "Мемнона" является строфа во второй части "Человека":

Висит ли грусть прозрачная

Над вереском развалин,

Как розовый туман,

Идет ли новобрачная

Из мглы опочивален

На плещущий фонтан,

В избытке и в бесплодии,

Как жалоба Мемнона,

Влюбленного в Зарю,

Мне слышатся мелодии

Тоскующего стона, --

И всё поет: "Горю"!..

Вячеслав Иванов воспользовался этим образом, чтобы сказать о себе и о своих касаниях к ближним и дальним ("в розовом и белом павилики на стеблях моих зыбучих дней") -- признание самое потаенное о возвращении духа в забытую нездешнюю отчизну. Поэт уподобляет себя Мемнону, издающему "певучие мольбы", от лучей "другого" неба, не того, под каким он вышел из родимой каменоломни. Поэт одинок в этом мире, он потерял свою любимую, свою Психею, "возле рек иного бытия" и теперь обречен на тоску по ней, слушая в "летейских омутах души" глухие звоны. "Певучими мольбами" к ней стала его поэзия.

Рассказать стихотворение своими словами -- задача всегда нелегкая, чтобы не сказать невозможная; ведь самое главное в поэзии -- не логическая ясность, а то, что очаровывает в стихотворении ритмом и звучанием слов. Стихи символистов вообще не поддаются прозаическому толкованию, Вячеслав Иванов особенно труден. И тем не менее, нельзя не ценить его- лишь оттого, что он труден! Он был и остался поэтом Божьей милостью вдохновенным, волнующим -- пусть не столько пафосом чувства, сердца, сколько пафосом мысли -- и всё же отразил он полнее, чем кто-нибудь другой, порыв своего века к художественному оправданию бытия, устремленность к чуду преображения -- словом, образом, символом, иначе говоря: устремленность к платоновской Истине-Красоте, которая является поэту в образе Матери-Изиды "под покрывалом".

В поэзии Вячеслава Иванова с первого же сборника чувствовался этот порыв, и тут составными элементами словотворчества являются в одинаковой степени -- и чисто-эстетическая образность, и углубленность философской мысли. Когда эти два элемента достигают достаточно полного слияния, получаются прекрасные стихи. Свою платоновскую поэзию поэт формулировал четырьмя строками гекзаметра:

Энтелехия.

Влагу не дай мне пролить через край переполненный, Муза!

Помнит обильная Мысль Формы размеренной грань.

С Мерой дружна Красота, но Мысль преследует Вечность;

Ты же вместить мне велишь Вечность в предел Красоты!

В заключение я приведу еще три стихотворения, очень разных и по стилистическому приему и по духу, но все три, на мой взгляд, утверждают это слияние ограничивающей Красоты-Меры и уходящей в созерцание Вечности-Мысли. Все три о России.

Улов.

Обнищало листье златое.

Просквозило в сенях осенних

Ясной синью тихое небо.

Стала тонкоствольная роща

Иссеченной церковью из камня;

Дым повис меж белыми столпами:

Над дверьми сквозных узорбчий

Завесы -- что рыбарей Господних

Неводы, раздранные ловом, --

Что твои священные лохмотья

У преддверий белого храма,

Золотая, нищая песня!

Второе стихотворение (написано в 1906 году) -- "Язвы гвоздиные":

Сатана свои крылья раскрыл, Сатана,

Над тобой, о родная страна!

И смеется, носясь над тобой Сатана,

Что была ты Христовой звана.

"Сколько в лесе листов, сколько в поле крестов...

Сосчитай пригвожденных Христов!

И Христос твой -- сором. Вот идут на погром

И несут его стяг с топором...

И ликует, лобзая тебя, Сатана:

Вот лежишь ты красна и черна;

Что гвоздиные свежие раны -- красны,

Что гвоздиные язвы -- черны.

И вот третье -- самое сильное по сути и чеканно-звучное:

Как осенью ненастной тлеет

Святая озимь, тайно дух

Над черною могилой реет,

И только душ тончайший слух

Несотворенный трепет ловит

Средь косных глыб, -- так Русь моя

Немотной смерти прекословит

Глухим зачатьем бытия.

Тяжело пережив революцию, в особенности голод в начале ее, Вячеслав Иванов еще в 1921 году уехал с детьми на Кавказ, поселился в Баку и стал читать лекции по классической филологии в бакинском университете, получив кафедру ординарного профессора. Он занимал эту кафедру с 1921 по 1924 год, когда ему удалось выехать с семьей заграницу, в Италию. Последние пятнадцать лет он прожил в Риме.

Стихов, в эмигрантские годы, сочинялось им все меньше. Поэт был занят (с 1926 по 34 год) лекциями по русскому языку и русской литературе в Павии, в тамошнем университете, и преподаванием новых и древних языков при университетском Collegio Borromeo, -- написал теоретическую статью о поэзии, ряд статей по разным вопросам литературы в иностранных журналах. Но к рифмованной строфе он возвращался редко.

И всё-таки лет за пять до смерти в нем опять проснулся лирик; день за днем с начала 44 года написан им стихотворный цикл "Римский дневник". Между стихами "Дневника" нет прямой связи, они сочинялись без всякого плана, по мере того как приходила в голову та или другая тема. Их связывает, однако, то, что все (сто двадцать) написаны одно за другим, без перерывов, и в них лишь изредка обнаруживается желанье поэта сказать что-то герметически-пророческое. Эти последние стихи гораздо проще и по форме и по смыслу. Они указывают на известную эволюцию самой поэтики Вячеслава Иванова.

После 1944 года стихов уже почти не было. Да и силы слабели, -- всё, что осталось от них, поэт вложил в детище другого порядка: в очень длинную прозаическую поэму, задуманную давно, В этом произведении (к сожалению недописанном даже до половины) должен был отразиться весь итог его духовного опыта; оно мыслилось поэтом как своя "Вторая часть Фауста". И тут опять-таки сказался необыкновенно сложный творческий психизм Вячеслава Иванова: он решил написать эту свою "Вторую часть" в ярко-русском, почти былинном стиле. Названа поэма "Повестью о Светомире-царевиче".

Вячеслав Иванов умирал, окруженный заботой своих детей (дочери Лидии и сына Димитрия) и верной своей спутницы в течение последней четверти века -- Ольги Александровны Шор, писавшей о нем неоднократно под псевдонимом O. Deschartes. Поэт всецело доверял ей правду о себе и о своем творчестве. Я видел собственной его рукой написанные строки "Только O. Deschartes может написать обо мне, настоящем, и как никто знает мою жизнь и все мои писания". С неизданными произведениями Вячеслава Иванова я познакомился благодаря ее любезности.

Любивший глубокой любовью Рим (как столько наших соотечественников и до него) Вячеслав Иванов имел в виду ее, О. А. Шор, упоминая "двух спутников, двух неразлучных" в стихотворении, посвященном Риму, которое приводит в журнальной заметке З. Н. Гиппиус, навестившая поэта вместе с Мережковским в 1937 году. Заметка появилась тогда же в "Иллюстрированной России" под заглавием: "Поэт и Тарпейская скала" (с 1936 по 40 год Вячеслав Иванов жил в старом доме на Капитолии как раз над продолжением Via Sacra, с тех пор откопанной).

Журчливый садик, и за ним

Твои нагие мощи, Рим!

В нем лавр, смоковница и розы,

И в гроздиях тяжелых лозы.

Над ним, меж книг, единый сон

Двух сливших за рекой времен

Две памяти молитв созвучных, --

Двух спутников, двух неразлучных..

Сквозь сон эфирный лицезрим

Твои нагие мощи, Рим!

А струйки, в зарослях играя,

Поют свой сон земного рая.

"Много в Париже людей, -- писала в своей заметке З. Гиппиус, -- хорошо помнящих знаменитую петербургскую "башню" на Таврической и ее хозяина. Теперь все изменилось. Вместо "башни" Тарпейская скала и "нагие мощи Рима". Вместо шумной толпы новейших поэтов -- за круглым чайным столом сидит какой-нибудь семинарист в черной ряске или итальянский ученый. Иные удостаиваются "а партэ", в узком, заставленном книгами кабинете хозяина. Всё изменилось вокруг, а он сам? Так ли уж изменился? Правда, он теперь католик; но эта перемена в нем мало чувствуется. Правда, золотых кудрей уж нет; но седовласый, он стал более походить на греческого мудреца (или на старого немецкого философа). У него те же мягкие, чрезвычайно мягкие, любезные манеры, такие же внимательные живые глаза. И обстоятельный отклик на всё.

"Мы как-то отвыкли от встречи с людьми старой культуры. А это большое отдохновение. Вячеслав Иванов, конечно, и "кладезь учености", но не в том дело, а в том, что заранее знаешь: всякий вопрос в любой области он поймет, с ним можно говорить решительно обо всем, что кажется значительным...

"Но особенно воскресала "башня", когда речь заходила о поэзии, о стихах. Мы привезли в Тарпейское уединение несколько томиков современных парижских поэтов. Утонченнейший их разбор, давший повод к длинным разговорам о стихах и стихосложении вообще, -- как это было похоже на Вячеслава Ивановича тридцать лет тому назад! Скажем правду: в этом человеке высокой и всесторонней культуры, в этом ученом и философе, до сих пор живет "эстет" начала века. И он особенно любит в себе эстета".

Судить о том, как изменилось мировоззрение Вячеслава Иванова, по стихам "Римского дневника" -- трудно. Да и не говорит он в нем открыто о "самом главном"... Хотя всё время помнит о Боге -- о росте своей веры молчит. И это не удивляет: религия не нуждается в поэтических метафорах. Зато стихотворная умудренность в этих стихах, сочиненных уже восьмидесятилетним старцем, поражает. Всё это -- философские раздумья, полные вдохновенного смирения, во многих печаль старости граничит с ясновидением.

Я посох мой доверил Богу

И не гадаю ни о чем.

Пусть выбирает сам дорогу,

Какой меня ведет в свой дом...

............

Когда, от чар земных излечен,

Я повернусь туда лицом,

Где -- знает сердце -- буду встречен

Меня дождавшимся Отцом.

Но всё-таки в этих стихах главное -- не только предчувствие смерти и отдание себя на волю Божью. В старости становится ощутимее и то, что больше всего связывает с жизнью -- любовь, "улыбка милого лица". Начинается "Дневник" с восьмистишья, которое сразу, после прочтения его, я запомнил:

Великое бессмертья хочет,

А малое себе не просит

Ни долгой памяти в роду,

Ни слав на Божием суду, --

Иное вымолит спасенье

От беспощадного конца:

Случайной ласки воскресенье, --

Улыбки милого лица.

Это уж не эстетское мастерство только, а живой человеческий привет уходящей жизни. И так чувствуется, хотя и не договорено, что поэт себя причисляет к "малому", а не к "великому", которое хочет земного бессмертия. Не об этом бессмертии грезит тот, кто посох свой "доверил Богу" и будет встречен, "от чар земных излечен", его "дождавшимся Отцом".

В духе этой примиренности с земным роком и предчувствий инобытия написано и стихотворение:

Зачем, о дали, голубея,

Вы мне сулите чудеса, --

Что там, за краем, нежно млея,

Дол претворится в небеса?

Куда бы дух ни узывало

Желанье инобытия,

В лазоревое покрывало

Облачена любовь моя.

Земля всё ту же власяницу

Влачит, и моря гул уныл

Везде, какую б ты границу

Ни перешел, ни переплыл.

А вы, на грани голубея,

Сулите, дали, впереди

Успокоенье Элизея

И небо на земной груди.

Жизнь у Тарпейской скалы давно оборвалась, -- расчистка старых кварталов подле форума, предпринятая Муссолини, вынудила поэта переехать в другую часть города, на Авентин, на via Leon Battista Alberti (близ терм Каракаллы). Семья проживает там до сих пор. Как я сказал уже, она состоит из сына Димитрия (от второго брака), дочери Лидии (от первого) и О. А. Шор. Дмитрий Вячеславович -- на редкость одаренный журналист, завоевавший себе положение во французской и итальянской прессе. Лидия Вячеславовна -- музыкантша: композитор, ученица Респиги, профессор римской консерватории Св. Цецилии и органистка. На меня она произвела впечатление окрыленной духом музыки... В одном из стихотворений "Дневника" Вячеслав Иванович как бы уподобляет её св. Цецилии:

...С какой небесною сестрой,

С какою Музою певучей

От ранних лет сдружилась ты?

Святой Цецилии черты,

К тебе склоненной, из тумана

Мерцают мне...

Рядом с этими простыми, задушевными строчками попадаются стихи и в прежнем, несколько торжественно-чеканном стиле. В одном из них продолжает звучать тоска поэта по возлюбленной тени, всё той же -- ушедшей от него полвека тому назад.

И не будя, не воззывая

С очами сомкнутыми тень,

Я жду: войдет она, живая.

Под сень мою в прощёный день.

Есть и одно стихотворение, посвященное России, -- одно из лучших. Оно тоже сразу запомнилось мне:

Европа -- утра хмурый холод

И хмурь содвинутых бровей,

И в серой мгле Циклопов молот,

И тень готических церквей.

Россия -- рельсовый широкий

По снегу путь, мешки, узлы;

На странничьей тропе далёко

Вериги или кандалы.

Земля -- седые океаны

И горных белизна костей,

И -- как расползшиеся раны

По телу -- города людей.

Мыслями о России было полно его римское одиночество, -- когда же и мечтать о России, как не из прекрасного далека? Но эти мечты не были только воспоминаниями о снежном пути, о странничьей тропе с "веригами и кандалами". Во время римского изгнания своеобразно выкристаллизовалась "русская идея" Вячеслава Иванова, целое историософическое построение. Можно даже сказать -- эсхатологическое построение... Думая о покинутой родине, покинутой безусловно, -- приняв итальянское подданство, он переменил вскоре и христианское свое исповедание, сделался католиком, -- Вячеслав Иванов поверил в мистическое будущее именно России, или -- вернее сказать -- не России, а мира, преображенного русским ощущением святости. Перестав оглядываться на античное прошлое, на европейское средневековье, на Возрождение, он увидел, когда захотел заглянуть далеко в будущее, над землей русское солнце -- русское, хоть и ставшее вселенским.

Я разумею "Повесть о Светомире-царевиче". О. А. Шор прочла мне по рукописи этой повести почти всё, что успел написать Вячеслав Иванов, и рассказала вкратце со слов самого автора то, что должно было следовать, но чего он написать не успел. К сожалению, не успел он очень многого! Написано, как я уже упомянул, меньше половины всего задуманного произведения. А именно: повесть по замыслу состоит из двух частей более или менее одинакового размера, но второй части не написано вовсе, даже набросков, схемы от руки автора не сохранилось. Первая часть закончена приблизительно на три четверти: в конце ее важнейшие для хода действия эпизоды остались проектом. Однако, О. А. Шор знает отчетливо, что и как должно было следовать, -- всё доверенное ей поэтом она для памяти записывала. Вячеслав Иванов знал, что сил не хватит ему на литературную обработку замысла, оттого и посвящал в него своего друга с тем, чтобы когда-нибудь О. А. Шор схематически изложила окончание "Повести".

Ольга Александровна, дочитав мне последние страницы рукописи, рассказала остальное так, как слышала из уст поэта; о "второй части" сообщила скорее только общий план, -- подробности, видимо, не были еще выработаны автором. Но не в них дело. "Повесть" предстояла Вячеславу Иванову как органическое целое. Сам поэт считал "Светомира" трудом всей своей жизни, -- отдельные места (как, например, песенка героини в первой части) сложилась еще двадцать лет тому; уже тогда рисовалась ему, хоть и смутно, последовательность событий, и если повесть не родилась раньше, то потому лишь, что Вячеслав Иванов долго не находил формы выражения. Пробовал -- и стихами с рифмой, и белым стихом... Всё казалось не то. Лишь за рубежом обрел он желанную форму: прозаический сказ в духе, пожалуй, летописного сказания, с разделением на неравной длины строфы, которые соединяются в главы.

По наитию вдруг сложилось начало, и тогда всё дальнейшее естественно улеглось в слова:

Зачинается повесть о Светлом царевиче, сыне Владаря-царя.

В белом царстве, христианском государстве, держал власть царь Володарь.

В его руке утвердилось державство и возвеличилось, и простерлось владычество его на восток солнца и полдень и запад далече, и имя его наполнило вселенную; а народ работал на державу, и несла земля тяготы царства.

А сел государить Володарь в разруху и разоренье великое и родину от супротивных целу отстоял, вскоре же и в вящей славе воздвиг, не отчий в наследье приняв стол, но излюблен быв и показан и посажен Божиею милостью, церкви благословением и всея земли соборным изволением, при явленных от святого Егорья знаменьях, яко восставший вождь в силе Егорьевой, от кореня прозябший Господня Воина; и не постыдило земли упованье.

А допреж житие Володарево таково было...

Язык этого сказа -- как видите -- нельзя сказать, чтобы былинным был, народно-сказочным или церковным, или подражал языку какого-нибудь из памятников русской письменности. Нет -- это язык свой, Ивановский, хоть и народнозвучащий, с архаизмами, сокращенными прилагательными, иногда с богослужебными славянизмами. Встречаются в нем и "аки" и "токмо", и "допреж", и "зане" и пр., но тут колорит придают не столько эти ушедшие из обычного словаря слова и словечки, сколько ритмическая интонация фразы, по большей части короткой и с дактилическим окончанием, с прилагательными, следующими за существительными, с баюкающей, почти стихотворной певучестью.

Автор захотел придать этой напевной (сказительной) прозе строфной вид; каждая фраза начинается с красной строки и строфы снабжены (в последней редакции) порядковым номером, как в Евангелии. Невольно после каждой такой строфы останавливаешься, чтобы взять дыхание для следующей. Очень напомнило мне превосходное чтение О. А. Шор напевную речь сказительницы былин, которую мне довелось слышать еще в России, хотя в "Светомире" строфа поет едва-едва, а в былинном сказании одна и та же простейшая каденция ритмически однообразно повторяется с начала до конца. Впрочем, "Светомира" можно читать и как написанную в строку прозу...

"Повесть о Светомире-царевиче" -- рассказанный миф о некоем государстве, о судьбе его княжеской династии в лице -- сначала родителей Серафима-Светомира, затем его самого: в детстве, до первой его мнимой смерти и мнимого воскресения; затем -- в годы отрочества, когда он был взят на воспитание некиим пресвитером Индийской земли Иоанном, после чего скитался по миру до второй, подлинной, смерти, и наконец должен был он, Серафим-Светомир, просиять после второго, чудесного воскресения в образе Царь-Девицы и утвердить свое благословенное царствие.

Имена героев, -- многие сочинены по образу сказочно-народных, как Володарь, Боривой, Горислава, Отрада, Радослава и т. д., -- придают рассказу характер традиционно-русский. Это впечатление еще усиливается от ссылок на всякие события, войны с нехристями, княжеские междуусобия, как бы заимствованные из "Слова о Полку Игореве" или из житий святых и занесенных к нам легенд, приобретших фольклорный отпечаток. Но о каком-либо уподоблении этого мифического царства и его судеб -- России, русской истории, говорить не приходится. Русская вековая действительность -- только смутный, художественно-вдохновительный фон, хотя местами и чудятся намеки на русскую, очень русскую историческую канву. Смысл повести -- общечеловеческий и, может быть, эсхатологический, насколько дозволено судить о "Светомире", не имея перед глазами всего текста. Его символика охватывает будущность всего человечества на апокалиптической "новой земле". Католик Вячеслав Иванов в конце своего религиозного пути пришел к социальной мистике Иоанновых пророчеств, небо низошло на землю и воскресший из мертвых Светомир, сказочный Царь-Девица, -- завершение сложного универсального мифа.

Вот развитие этого мифа:

"В белом царстве, христианском государстве" князья происходили из рода, к которому принадлежал и Святой Егорий, стрелой умертвивший страшного Змея-дракона. Но род был свят только наполовину. Сам Егорий, безбрачный, потомства не имел, а были у него сестры -- многогрешные, совокупившиеся со змеенышами драконьевой крови; от них и пошел княжеский род. Стрелу, что пронзила Дракона и обладала силой чудесной, не имея кому передать, бросил Егорий о-земь, и ушла стрела в землю; а на том месте ключ забил и выросло дерево. С криницей под этим деревом связано преданье-пророчество: некий князь из рода Егорьева и змеиного, когда сроки наступят, получит у этой криницы власть великую и возмет всю землю. Но раньше должен быть искуплен грех царственного рода отцом и матерью Светомира, да и им самим".

Повествование начинается с рассказа о дружбе Лазаря с княжичем Симеоном Управдой, которого он от смерти спас. Симеон помолвлен с девицей Гориславой, дочерью Боривого (того же "змеиного" рода). Но Горислава -- только увидела Лазаря, воспылала к нему страстью. Полюбил ее и Лазарь. Однако, верный долгу, победил он чувство к невесте крестового брата, как ни уговаривала она, уверяя, что если выйдет за нелюбимого, то всем будет худо, а он, Лазарь, надолго сделается убогим.

Так всё и вышло: крестовый брат Лазаря женившись на Гориславе, вскоре умер мучеником в Орде, скончалась и Горислава, родив дочь Отраду, а Лазарь от внутреннего напряжения, трудности отказа от любви во имя нравственного долга, стал на долгие годы немощным. Отрада росла красавицей и существом вещим: она продолжала общаться с покойной матерью, в нее от рожденья как бы вселилась душа Гориславы. Однажды, еще девочкой, пришла она под окна к больному князю и запела странную песенку с прорицающими намеками. Князь позвал девочку. С тех пор завязалась между ними крепкая дружба. Отрада сразу на всю жизнь полюбила князя, а он занялся ее образованием, приобщил ее восприимчивый разум всем познаниям века.

Пришла пора ей и замуж выходить, но любившая князя девушка и слышать не хотела о замужестве, только в монастырь просилась; стала посещать монаха-прозорливца Парфения. Монах, однако, постричься ей не разрешил, а приподнял перед ней завесу будущего: услышит Господь молитвы Гориславы, исцелится князь, спасет страну, станет Великим Государем и тогда она, Отрада, будет ему верной женой.

Всё это вскоре оправдалось. Исцелился Лазарь, победил супостатов, был избран царем, женился на Отраде и начал "собирать землю", расстроенную и разоренную за его долгую болезнь нашествиями иноземных полчищ и междоусобиями. И вот во время похода узнал он, что Отрада родила ему наследника. Он поспешил обратно в город стольный, вошел во дворцовый покой, остановился перед дверью в опочивальню жены и слышит -- опять поет Отрада странную песню, на сей раз колыбельную. И в ней тоже звучит пророчество. Вот текст:

Светомире мой, дитятко светлое,

свете тихий, тихо дремли!

Ты ж расти во сне, сила Егорьева,

на обрадованье земли!

Промеж моря и моря остра гора,

на полугоре Божий храм.

Колыбель во храме хрустальная:

я Пречистой тебя отдам.

Ты, светла сестра, ты, бела гора,

в колыбелочку сон мани!

Ты, свята пчела, золота стрела,

во хрустальной с ним усни!

От возгорья по долу зеленый сад,

до синя-моря вертоград.

Из ладьи выходит Пречистая,

навещает свой вертоград.

Осенит колыбельку Пресветлая, --

баю, свете мой, почивай! --

Вынет душеньку, белу горлицу,

унесет в невидимый край.

Как вернется во храм девья странница, --

баю, сыне мой, тихо дремли!

Встанешь витязем в силе Егорьевой

на обрадованье земли.

(Павия, январь 1932)

Открыл князь Лазарь дверь в опочивальню, видит -- лежит Отрада на ложе, а подле нее не один, а два младенца. И вид у одного (в котором он тотчас признал сына) очень болезненный, без кровинки, точно и не живой, а другой младенец здоров и румян. Отрада объяснила, что второй мальчик -- сын убитого на походе княжьего соратника, ставший после смерти отца круглым сиротой. Стал сирота молочным братом сына, которому старец Парфений нарек иноческое имя Серафим, в миру же благословил его зваться Светомиром.

Убогим, полувменяемым рос наследник Лазаря, присмотр над ним нужен был постоянный: не чувствовал он пространства и о плотском вообще соображал плохо, был вроде блаженного. Молочный брат и исполнял около него роль охранителя...

Военные успехи Лазаря увенчались громкими победами, и народ прозвал его Владарем. Но мира душевного не воцарилось в государстве, хоть по всему свету распространились слухи о его военных подвигах и стали прибывать к нему сперва посольства из разных стран, а затем и царственные гости из Царьграда. Родивой свет-Боривоевич Горынский, брат Гориславы, в юности с вольницей оставив отца, дошел до Царьграда и поступил на службу к кесарю. Утвердил его державу, женился на его дочери от первого брака и стал опорою Василевса, который вторым браком сочетался с родною своею племянницей Зоей, Еленою Прекрасной (как ее прозвали). Жена Родивоя умерла от родов, оставив ему дочку, ровесницу Светомира. Тут случилась смута, кесарь умер, Родивой был ослеплен и, слепой, вместе с Зоей и со своей дочерью в сопровождении пышной свиты с волхвами и звездочетами, бежал к своему родичу Владарю под его защиту.

Автором подробно рассказана жизнь при дворе Владаря, смерть его дочери от Отрады, образование вокруг Зои-греческой, враждебной больному царевичу Светомиру партии, наконец -- торжественное коронование Владаря и Отрады, на которое прибыли из Белой Индии послы от Иоанна Пресвитера с длинным его письмом, где дает он подробное описание своей баснословной страны, рассказывает свою жизнь и просит Владаря доверить ему воспитание царевича Светомира. Владарь задумался, решил посоветоваться с Отрадой и Парфением... И настал день коронации...

Рукопись обрывается на середине Иоаннова письма. Остальное вспоминаю со слов О. А. Шор, поневоле очень кратко, может быть и не всегда с безукоризненной точностью.

Еще до коронования Владаря прекрасная Зоя стала кружить ему голову, в то время как Отрада, тяжко переживавшая убожество сына-царевича, после смерти второго ребенка (дочери) всё больше думала о монастыре.

Во время процессии коронования Светомир стоял у окна терема, рядом с неразлучным молочным братом своим, и узнав во главе шествия мать, бросился к ней навстречу через окно, не сознавая разделявшего их пространства. С ним, удерживая его от падения упал и брат-охранитель, прикрыв его своим телом. Оба остались недвижимыми на земле, но погиб-то лишь молочный брат; сам Светомир, на него упавши, только надолго чувств лишился; все подумали, однако, что убиты оба, и обоих похоронили. Один Парфений-монах догадался, что Светомир жив, и вывел его ночью из гробницы. А Серафим не только ожил, но от толчка при падении вдруг выправился и всё разуметь стал.

И решил Парфений отправить мальчика на обучение к мудрейшему Иоанну, в далекой Индии Пресвитеру.

В рукописном виде имеется еще длинное письмо этого баснословного пресвитера к Владарю, с очень примечательными мудрствованиями, написанное в духе старинных русских грамот, но о жизни Серафима под опекой этого таинственного иерарха, ни слова не сохранилось.

По рассказу О. А. Шор, -- после отправления сына в Индию Отрада сейчас же постриглась и вскоре умерла, а Владарь много позднее вступил в брак с молодой вдовой, бывшей византийской царицей Зоей, и продолжал свои ратные подвиги. Время шло, рос Серафим и мужал вдали от родины, и было ему в некий день свыше указано вернуться и ждать у родной криницы свершения Егорьева чуда. Так и сделал Серафим, и когда пришел к кринице, ударила в дерево молния и расщепила его и повалила, а на месте его увидел царевич Егорьеву стрелу. Владение этой стрелой давало ему всемогущество: что ни пожелает -- всё исполнится. Но одновременно получил он и пророческий дар -- видеть заранее всё, что за собой повлечет осуществление желания. И каждый раз так горестны были, в этих пророческих образах, последствия осуществленных желаний, что никак не мог Серафим согласиться ни с одним.

Тогда началось его странствование по белу свету и встречи в заморских далях с разными мудрецами. Всех пытал он о том, как использовать ему великую власть от стрелы Егория? Никто ответить не мог. Скорбел Серафим и продолжал свое странствие, пока не нашел убежища в монастыре уединенном на острой, у моря, горе и стал там жить послушником... И вот видит однажды: по морю ладья плывет, Богородица в лодке стоит, а за Нею видны Горислава и Отрада. Тут умилился Серафим и, обратясь к Богородице с горячей молитвой, отдал Ей в руки стрелу Егория. Но стрела была поручена Егорием ему, Серафиму-Светомиру, и не вправе был он отдать ее самовольно никому, ниже самой Царице Небесной. И, оставшись на земле без всякой воли и силы, он умер -- на сей раз уж настоящей смертью и в хрустальном гробу положен был в храме (о чем и пророчествовала колыбельная Отрады). Но и эта вторая смерть оказалась не окончательной. Воскрес Серафим-Светомир -- в преображенном виде, в образе Царь-Девицы, владыки праведного, умудренного ведением потустороннего мира, и просияло его государствование на очищенной от зла земле...

Мне представляется, что самым увлекательным в этих ненаписанных главах оказался бы рассказ о встречах Светомира с мудрецами, в поисках случая сказать, пользуясь всемогуществом стрелы Егория: да будет так! Ведь это почти тема Фауста: "Остановись, мгновение!" Что касается заключительной части, то вероятно она вылилась бы в попытку символического описания того "рая на земле", который в конечном счете является осуществлением социальной мечты не только в безбожном, но и в мистическом "плане".

Может быть, обнаружилась бы здесь и идея "Тысячелетнего царства", идея, всю жизнь волновавшая близкого знакомого Вячеслава Иванова в России -- Валериана Александровича Тернавцева. Есть сведения, что Тернавцев успел написать свою книгу о "Царстве" и рукопись до лучших дней спрятал куда-то от большевиков... Об этой книге много говорили в свое время и спорили на Таврической "башне" -- мифотворец Вячеслав Иванов и православный эсхатолог Тернавцев. Мифотворец с тех пор стал католиком... Но это не значит, что его русская душа, истерзанная великой загадкой духовной судьбы человечества, приняла христианский латинизм как последнюю правду. К послушанию папе привело его упование об единстве, о кафоличестве церквей. Он оставался до смерти русским богоищущим поэтом-мыслителем, прозревающим на земле царство божественной справедливости. Ведь поэтическое претворение идеи благого государствования близко -- и нашей духовной вселенскости, и мысли папского престола о мировой теократии...

Впрочем, христианское свое исповедание Вячеслав Иванов изложил еще в Москве в заключительном стихотворении сборника "Человек" -- Ephymnion:

Человек! Еще ты болен,

Но воскреснешь исцелен!

Знай: твой долгий грех замолен,

Давний грех твой искуплен.

Есть лишь Бог -- и ты: вас двое.

Создан ты один Творцом.

Всё небесное, земное --

Ты пред Божиим лицом.

Ведай в сердце благодарном:

Бог не хочет, чтоб навек

Пребывал в смиреньи тварном

Богоданный человек.

Отчий Сын Единородный,

Утверди могилой связь,

И в Твою мой дух свободный

Облечется Ипостась.

Что касается самого образа Царь-Девицы -- то это вопрос сложный, требующий для своего выяснения исторического, филологического и философского углубления, со ссылками на теоретические труды Вячеслава Иванова, -- их я не касаюсь. Во всяком случае, между понятием "вечной женственности" у Гёте и хотя бы Владимира Соловьева -- разница существенная. К кому из них ближе Вячеслав Иванов?

Представление о "das Ewig-Weibliche" связано с общей, в поэзии, Мечтой б созидательной силе духовного эроса. Шелли, "самый вдохновенный из английских поэтов" по мнению Владимира Соловьева, задолго до него признавался:

Есть существо, есть женственная Тень,

Желанная в видениях печальных.

На утре лет моих первоначальных

Она ко мне являлась каждый день.

В этом отношении прав Сергей Булгаков, когда говорит в главе "Тихих дум", посвященной Вячеславу Иванову: "Все истинные поэты так или иначе знали и чувствовали эту "женственную тень". Я. П. Полонский уже назвал ее по-русски "Царь-Девицей":

В дни ребячества я помню

Чудный отрочества бред:

Полюбил я Царь-Девицу,

Что на свете краше нет.

На челе сияло солнце,

Месяц прятался в косе,

По косицам рдели звезды, --

Бог сиял в ее красе.

И жила та Царь-Девица

Недоступна никому

И ключами золотыми

Замыкалась в терему...

"Ясно, -- замечает Соловьев, у которого я нашел цитату из Шелли, -- что поэт здесь искренен, что это его настоящая вера, хотя бы порою он и колебался в ней... Для его лучшего сознания красота и поэзия не могли уже быть пустым обманом, он хорошо знал, что это -- существо и истинная сущность всех существ, и если она и является как тень, то не от земных предметов". Булгаков, со своей стороны, так углубляет эти слова автора "Трех свиданий": "Своеобразность и в своем роде единственность мистического опыта Вл. Соловьева с наглядностью выступает при его сопоставлении с корифеями в этой области, к числу которых относится прежде всего Яков Бёме. София, несмотря на свое наименование ewige Jungfrau, в сущности вовсе не является у Бёме началом вечной женственности и уж тем более не есть лицо, которое могло бы быть "вечной подругой" и назначать хотя бы и мистическое "свидание". Это есть принцип мироздания или совокупность творческих энергий в Божестве. Если ее, с большими натяжками, еще и можно называть Девой, то скорее для обозначения противоположности женщине".

Вячеслав Иванов, мне думается, только конкретизировал это мистическое понятие, придав Царь-Девице образ Правителя на преображенной земле.

Недаром он так же, как Блок, считал себя духовным сыном Владимира Соловьева, недаром посвятил Блоку следующее стихотворение из "Нежной тайны":

Пусть вновь -- не друг, о мой любимый:

Но братом буду я тебе

На веки вечные в родимой

Народной мысли и судьбе.

Затем, что оба Соловьевым

Таинственно мы крещены;

Затем, что обрученьем новым

С Единою обручены.

Убрус положен на икону:

Незримо тайное лицо.

Скользит корабль по синю лону:

На темном дне горит кольцо.


----------------------------------------------------------


Источник текста: Маковский С. К. Портреты современников. -- Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955. -- 415 с.; 21 см.