# Ростовский митрополит Димитрий Туптало

Николай Иванович Костомаров

## Н. И. Костомаров


Русская история в жизнеописаниях ее главных деятелей

Второй отдел: Господство дома Романовых до вступления на престол Екатерины II.

Выпуск пятый: XVII столетие


## Ростовский митрополит Димитрий Туптало


Говоря о важных русских исторических деятелях XVII века, нельзя умолчать о духовном лице, действовавшем преимущественно в конце XVII столетия; оно имеет важное значение не только для своего времени, но и для последующих времен по тому благочестивому уважению, какое к его памяти оказывает русский народ.

Святой Димитрий (по происхождению малороссиянин) занимает одно из самых блестящих мест в кругу киевских ученых, распространявших по Русской земле начатое Петром Могилою дело русского просвещения. Он родился в местечке Макарове, верстах в пятидесяти от Киева, на правой стороне Днепра, в декабре 1651 года. Отец его был казацкий сотник по имени Савва Григорьевич Туптало, мать называлась Марья, ребенок назван был в крещении Даниилом*. Когда он достиг отроческого возраста, родители отдали его учиться в Киев. Отец Данила был ктитором Кирилловского монастыря и, вероятно, проживал в самом Киеве. Одаренный от природы живым воображением и глубиною чувства, Данило предался религиозной созерцательности и решился постричься. Печальная судьба Малороссии, как видно, содействовала такому настроению: кругом себя он видел кровь, слезы, нищету; одна беда влекла за собой другую беду, и не предвиделось исхода плачевному состоянию края. В Киеве даже учение не могло идти своим обычным порядком. Естественно было предаться мысли о непрочности земных благ и искать пристанища в иноческой жизни. В 1668 году Данило был пострижен в киевском Кирилловском монастыре игуменом Мелетием Дзиком** и наречен Димитрием. Несмотря на молодость, он скоро обратил на себя внимание своим необыкновенным даром слова; на двадцать пятом году от роду, в 1675 году, он был посвящен в Густынском монастыре Лазарем Барановичем в иеромонахи. С этих пор начались странствования Димитрия из монастыря в монастырь, из края в край. Где только он ни поселялся, там начинал говорить поучения, и к нему стекались толпы народа; слава о новопоявившемся знаменитом проповеднике переходила из города в город. Архиепископ Лазарь Баранович перевел его из Густынского монастыря к себе в Чернигов, и Димитрий пробыл около двух лет проповедником при Лазаре Барановиче. Отправившись в Литву для поклонения чудотворной иконе, находившейся в Новодворском монастыре, Димитрий был сначала приглашен на короткое время для проповедничества в Вильно, а потом белорусский епископ Феодосии Василевич убедил его переселиться в Слуцк; Димитрий проповедовал там в Преображенском монастыре. Но в конце 1679 года скончался его покровитель Феодосии, а вслед за ним окончил жизнь другой его благоприятель, ктитор Преображенского монастыря Скочкевич. Проговоривши над последним надгробное слово***, Димитрий через месяц уехал из Слуцка на родину. Молодого проповедника наперерыв приглашали из разных мест Малороссии. Гетман Самойлович убедил его поселиться в Батурине, а затем, по его ходатайству, Лазарь Баранович в 1681 году назначил Димитрия игуменом Максаковского монастыря. Лазарь, любивший, как известно, играть словами, сказал Димитрию при этом такую любезность: "Вы называетесь Димитрием, и потому я желаю вам не только игуменства, но и митры. Пусть Димитрий получит митру". На следующий год Димитрий был сделан батуринским игуменом. Но пребывание в Батурине было ему не совсем по душе; в следующем же году он оставил игуменство и удалился в Киево-Печерскую лавру, где был принят радушно архимандритом Варлаамом Ясинским. Здесь Димитрий начал составлять сборник житий святых -- Четии Минеи. Труд этот был намечен еще Петром Могилою, но остался без исполнения. Через два года мы застаем Димитрия снова в Батурине игуменом Николаевского монастыря. Не знаем, как отнесся Димитрий к падению Самойловича, но оно не имело на него дурного влияния. Преемник Самойловича Мазепа был также благосклонен к Димитрию. Окончивши половину своих Миней, Димитрий возвратил в Москву бывшие у него Макарьевские Минеи****, извещал об окончании своего труда и просил благословения патриарха Иоакима на печатание, но так как благословение долго не получалось, то Димитрий, не дожидаясь его, отдал свои Минеи в печать в Киево-Печерскую лавру, под надзором архимандрита Варлаама. Патриарх, узнавши об этом, был очень недоволен, придирался, требовал перепечатки некоторых мест, запрещал печатать далее без своего разрешения; однако Димитрий отклонил от себя дальнейшие преследования. Он, вместе с Мазепой, побывал в Москве в самое смутное время падения Софьи (в 1689 г.) и успел понравиться Иоакиму, который дал ему благословение продолжать свой труд. По возвращении на родину Димитрий проживал в Батурине и трудился над своими Минеями. Преемник Иоакима, патриарх Адриан, не только не придирался к печатанию, но, поставивши на киевскую митрополию печерского архимандрита Варлаама, особенно просил его содействовать печатанию Димитриевых Миней.

______________________

* Говоря о своем рождении в дневнике, он сказал: "И в тот час воеводиня Радзивилова... и крещением святым просвещен". Вероятно, она была его восприемницей: это была, должно быть, жена Януша Радзивилла, молдавская княжна, сестра жены Тимофея Хмельницкого.

** В Ростове в келий Димитрия сохраняется современная картина, изображающая, как молодой Данило, кланяясь в ноги отцу и матери, испрашивает их родительского благословения на поступление в монастырь. Члены семьи в малороссийских одеждах того времени.

*** За которое получил, по его словам, шесть локтей доброго голландского полотна.

**** Их выписал из Москвы Иннокентий Гизель, который думал писать Минеи, но не успел.

______________________

В 1692 году Димитрий опять оставил игуменство, чтобы исключительно заняться Минеями; но в 1694 году его заставили принять игуменство в Глуховском монастыре, а в 1697 году преемник Лазаря Барановича, Иоанн Максимович, вызвал его в Чернигов и сделал архимандритом Елецкого монастыря. Занимаясь Минеями, Димитрий не переставал писать и говорить проповеди. Через два года его перевели в Новгород-Северский Спасский монастырь, и здесь в 1700 году он окончил три чети (четверти) своих Миней и напечатал в Лавре; вслед за тем судьба нежданно призвала его в далекий край.

Петр Великий искал достойное духовное лицо для замещения кафедры сибирского митрополита и приказал киевскому митрополиту Варлааму прислать к нему в Москву такого архимандрита, который бы годился на это место. Варлаам указал на Димитрия. В феврале 1701 года Димитрий, по царскому приказанию, приехал в Москву, а марта 23-го был рукоположен в архиерейский сан.

Но Димитрий, достигши уже 50 лет от роду, был слаб здоровьем; тяжело было бы ему ехать в далекую неведомую и притом суровую страну. Он впал в недуг. Петр, узнавши об этом, сам приехал к нему и заметил, что Димитрий более печален, чем болен, и приказал сказать ему откровенно причину своей тоски. "Меня, -- сказал Димитрий, -- посылают в суровый край, вредный для моего здоровья, а на мне лежит послушание -- окончить "Жития Святых". -- "Оставайся в Москве", -- сказал ему на это Петр.

Димитрий остался в Москве, сблизился и подружился со своим земляком Стефаном Яворским, занимавшим тогда место блюстителя патриаршего престола, и продолжал заниматься своими Минеями.

В январе 1702 года, по смерти ростовского митрополита Иосафа, Петр назначил Димитрия в Ростов. Это было последнее местопребывание Димитрия. Приехавши в свою епархию, он тотчас же указал в соборной церкви место для своего погребения и сказал: "Се покой мой, зде вселюся во век века".

Здесь окончил он свой многолетний труд "Жития Святых", которые были напечатаны вполне в 1705 году в типографии Киево-Печерской лавры. По своему обыкновению, Димитрий и в Ростове говорил постоянно проповеди; в Ростове, как и в Малороссии, полюбили его и стекались к нему слушатели. Но в великорусском крае потребовалась от него еще иного рода деятельность. Димитрий, познакомившись с великорусским духовенством, ужаснулся крайнего невежества и отсутствия внутреннего благочестия. "Нерадивые иереи, -- говорит он в своем увещании к священникам, -- ленятся ходить к убогим больным для исповеди и причастия, а ходят только к богатым, и многие бедняки умирают без святых таин... Случилось нам на пути в Ярославль заехать в одну деревню и спросить тамошнего попа: "Где у тебя животворящие Христовы тайны?" -- Поп не разумел моего слова. Я спросил: "Где тело Христово?" -- Поп опять не понял моего слова. Тогда один из бывших со мною священников спросил его: -- "Где запас?" -- Тогда поп взял "неопрятный" (зело гнусный) сосудец и показал в нем хранимую в небрежении великую святыню... Удивяся о сем, неба и земли ужаснитеся концы. Пречистые Христовы тайны держит священник не в церкви на престоле, а у себя между клопами, тараканами и сверчками, с которыми и он сам и домашние его живут и почивают". Чтобы пресечь такие злоупотребления, Димитрий писал несколько увещаний духовным с наставлением, как вести себя, и видел необходимость положить начало книжному просвещению. Он завел в Ростове духовное училище, или семинарию, которая разделялась на три класса и имела при Димитрии до 200 учеников. Он содержал это училище из собственных доходов, занимался им с большой любовью, сам поверял успехи учеников, наблюдал за их нравственностью и благочестием, а летом собирал их у себя в загородной своей даче, объяснял им сам лично места из святого писания, обращался с ними чрезвычайно кротко, по-отечески и был очень любим ими: Это был первый образчик великорусских семинарий. Кроме общего невежества, над великорусским краем тяготело еще другое зло -- раскол. И против этого зла счел обязанностию выступить Димитрий. Он написал большое сочинение против раскола -- "Розыск о раскольничьей брынской вере", а когда от Петра последовал указ о том, чтобы все обрили бороды, то Димитрий написал сочинение о брадобритии, в котором доказывал, что бритье бород не составляет греха. Сам Димитрий рассказывает, как два нестарых великорусса остановили архиерея при выходе из церкви после литургии и спрашивали его: как он думает? Они готовы лучше положить голову на плаху для отсечения, чем бороды. -- "А что отрастет, -- спросил Димитрий, -- борода или голова?" "Борода", -- сказали ему -- "Так лучше вам отдать бороду, чем голову; борода будет отрастать столько раз, сколько ее будут брить, а отсеченная голова не пристанет к телу, разве -- в воскресение мертвых!" Димитрий говорил бородолюбцам, что напрасно они боятся брить бороду, воображая себе, будто этим исказят образ и подобие Божие; доказывал, что образ и подобие Божие совсем не в теле, не в зримом образе человека, а в его душе. Петр нашел в Ростовском митрополите поддержку своим преобразовательным планам в этом отношении. Димитрий, при своем строгом благочестии, не мог разделять уважения велико-руссов к бородам, так как родился в Малороссии, где козаки давно уже брили бороды и где этот обычай делался всенародным.

Димитрий был большой постник и, как рассказывают, едал в великую четыредесятницу только раз в неделю. Он вообще отличался умеренностью в жизни, был кроток, простодушен и охотно помогал беднякам. В своем духовном завещании, написанном за два года до смерти, Димитрий выразился о себе так: "С восемнадцатилетнего возраста до приближения моего к гробу я не собирал ничего, кроме книг; у меня не было ни золота, ни серебра, ни излишних одежд... Пусть никто не трудится искать после меня каких-нибудь складов". Качества Димитрия еще при жизни возвышали его в глазах благочестивых людей.

Недаром боялся Димитрий Сибири; и менее суровый климат Ростовского края зловредно подействовал на его здоровье, ослабленное многолетними трудами и строгим постничеством. Уже в 1708 году Димитрий жаловался, что не в состоянии работать: глаза ослабели, очки уже не могли ему помогать, рука при писании дрожала... В 1709 году Димитрий стал страдать удушливым кашлем и 27 ноября скончался. Его нашли в келье мертвым, стоящим на коленях для молитвы. Друг Димитрия, Стефан Яворский, похоронил его в месте, указанном самим Димитрием по приезде в Ростов. После покойного Стефан взял его многочисленные книги, перешедшие в библиотеку московской синодальной типографии.

Литературные труды Димитрия имеют важное значение именно потому, что были сильно распространены в русском обществе до последнего времени. Едва ли какой другой духовный писатель имел такой обширный круг читателей. Самым распространенным сочинением Димитрия были, без сомнения, его Четии Минеи, имевшие несколько изданий. Составляя их, он пользовался Макарьевскими Минеями, рукописью Симеона Метафраста, доставленною ему с Афона, русскими прологами, патериками и разными западными сборниками. Хотя составитель сознавал, что не все бывшее у него в руках имело одинаковую степень достоверности в качестве источников, и потому многое не вносил в свой сборник, тем не менее, однако, нельзя сказать, чтобы Димитрий подвергал строгой критике сказания, которыми пользовался.

Проповеди Димитрия (которых осталось множество и из которых не все еще известны) представляют собственно мало черт, важных для истории своего времени, как по своему складу, так и по содержанию: это такие проповеди, которые могли быть применимы ко всякой стране и во всякое время. Но они не остались без значения в истории русского просвещения по тем внутренним достоинствам, которые сделали их любимою книгою русских людей на долгое время. Влияние киевской схоластики отразилось во многом и на них, это заметно в стремлении пускаться в символизм. Так, например, в своей проповеди на Вербное Воскресение Димитрий задает вопрос: зачем Христос въехал в Иерусалим, сидя на осле? -- и выводит, что это совершилось по подобию осла с грешником*. В другой проповеди он приглашает все деревья преклонить верхи свои пред терном, и деревьям дает символизацию святых: финик -- это праведник; маслина -- учители церковные; виноград -- это вообще люди, жительствующие во Бозе; а терн знаменует страдание... Подобно киевским проповедникам, он приводит в своих проповедях разные анекдоты из древней истории и басни, которым простодушно верит; например, рассказывая известную басню о птице Фениксе, которая, проживши одним воздухом, без пищи и питья пятьсот лет, сама себя сожигает, чтобы из ее пепла образовался зародыш новой птицы, -- он допускает действительное существование такой птицы, живущей будто бы в Аравии и Индии... Или, например, говоря о Дельфийском оракуле, он готов его прорицание признать истинным**. Но если Димитрий во многих чертах своих проповедей и в схоластическом построении многих из них отдавал дань тому кругу, в котором воспитан, зато проповеди его стоят гораздо выше проповедей всех его предшественников настолько, насколько они были плодом не упражнения на заданную тему, а истинного вдохновения, которым была преисполнена даровитая и любящая натура проповедника. Проповеди Димитрия отличаются живостью образов, и в особенности глубиною чувства; в последнем едва ли кто из русских проповедников и после Димитрия превосходил его. Они писаны на языке церковно-славянском, с примесью русской речи. Такой язык даже в то время, когда эти проповеди писались, был слишком книжным и удаленным от обыкновенного разговорного языка. В последующие времена, при дальнейшем развитии литературного языка, он казался устарелым, а между тем проповеди Димитрия долго читались с большею охотою, чем сочинения других, более новых проповедников. Проповеди его имеют ту замечательную особенность, что при книжном языке, при несвойственных русской речи оборотах они отличаются ясностью и как-то легко читаются. Некоторые из проповедей Димитрия, прочитанные в церкви, и теперь могут произвести то же потрясающее впечатление на слушателей. Такова, между прочим, его превосходная проповедь на день жен Мироносиц, замечательная и тем, что в ней встречаем применительность к своему времени, чего у Димитрия вообще мало. Проповедник припоминает слова, произнесенные Ангелом к женам Мироносицам при гробе воскресшего Спасителя: "Возста, несть зде!" "Где же Христос по своем воскресении? Конечно везде, как Бог, но не везде своею благодатью". И вот проповедник ищет его. "Не в храмах ли он, воздвигнутых в его честь? Нет, его дом святой сделался разбойничьим вертепом. Соберутся люди в церковь, будто на молитву, а между тем празднословят о купле, о войне, о пиршествах, осуждают других, ругаются над ближними, разбивают хульными словами их доброе имя; иные, стоя в храме, будто и молятся устами, а в уме своем помышляют о семье, о богатстве, о сундуках, о деньгах; иной дремлет стоя в церкви, а иной помышляет о воровстве, убийстве, прелюбодеянии или замышляет месть своему ближнему. Случается вдобавок, что духовные лица, пьяные бранятся между собою, сквернословят и дерутся в алтаре. Нет, не храм это божий, а вертеп разбойников: благодать божия отгоняется от оскверненного святого места, как пчела, гонимая дымом. Некогда Господь бичом от вервий изгнал продающих и купующих из церкви. А что, если бы он теперь видимо пришел в святой свой храм с этим бичом? Но нет, Господи, уже то время прошло, когда ты изгонял бесчинников из храма; ныне наше окаянное время настало; уже мы тебя изгоняем; теперь можно сказать о храме Господнем: несть здесь Бога; был, да пошел прочь. Возста, несть зде"... Но ведь писание учит, что всякий человек есть храм божий. Стало быть, во всяком человеке можно искать Христа. Но что же? "Многае, -- говорит Димитрий, -- крещены и просвещены истинною верою, но мало таких, в которых бы Господь обитал, как в своем храме: и вор крещен, и тать, и разбойник, и прелюбодей, и всякий злодей просвещен правоверием, но Христа в нем не спрашивай: несть зде. Разве давно когда-то был Христос в этом воре в младенческие годы, а когда он пришел в возраст, отошел от него Христос! Возста, несть зде! Иной на вид кажется добродетельным, благочестивым, он богомолец, постник, нищелюбец, подвижник... Но все это лицемерие... Не ищи в нем Христа. Несть зде! Трудно сыскать драгоценный жемчуг в морской глубине, золото, серебро в недрах земли; а еще труднее -- Христа, обитающего в людях. Многие из нас только по имени христиане, а живут по-скотски, по-свински. Крестом Христовым ограждаемся, а Христа на кресте распинаем своими дерзкими делами"... Проповедник начинает искать Христа в людях разных званий. "Посмотрим, -- говорит он, -- на духовного сановника и спросим его: с каким намерением и желанием достиг ты своего сана? Ради славы и чести Божией или для своей славы и чести? Ради ли приобретения душ человеческих во спасение, или для приобретения собственных богатств? Поистине, не один бы нашелся, который достиг этого сана не для пользы людей, а для своей корысти. Не служить пришел спасению человеческих душ, а для того, чтобы ему служили подначальные..."*** Посмотрим -- продолжает он, -- на низшие духовные власти, на иереев и дьяконов, и спросим каждого: что тебя привело в священный чин? Желание ли спасти себя и иных? Нет, ты пошел сюда для того, чтобы прокормить себя, жену и детей. Поискал Иисуса не для Иисуса, но для хлеба куса. Иной, взявши ключ разумения, и сам не входит и входящих не пускает, а иной и ключа разумения не брал. Сам ничего не разумеет: слепец слепцов водит, и купно в яму впадают. Не скоро здесь сыщешь Христа: несть зде! Может быть, в монастырях поискать Христа? Но и в них все испортилось. Ничего не стало... Не в народе ли поискать Христа? Но где же более воровства, как не в народе? Если есть в народе какие-нибудь добрые люди, так и те за своими делами и утеснениями забыли Бога и от молитвы отступили. Не в людях ли великих, боярах и судиях искать Христа? Но к ним нет доступа. Скажут: не пора, иным временем придешь; да не зачем и ходить к ним.

______________________

* "Ленив осел, ленив и грешник: многим биением едва убедиши осла в ярем, а развращенного грешника и наказаньми многими неудобь обратить можеши ко исправлению: осел, аще и биемый, же скоро грядет, в пути едва волочится, а бегати скоро никогда не весть: и грешник не спешит ко спасению, аще иногда и биемый бывает различными от Бога попущеньми"...

** "Знать, по повелению Божию, в научение человеком, паче естества своего камень проглаголал чудесне"...

*** При этом, как бы боясь раздражить духовные власти, он делает оговорку: "Простите меня, превысочайшие власти духовные, я не о всех говорю, а только о некоторых и в том числе о себе".

______________________

В них едва ли когда и бывал Христос: в наши злые времена и правда скудна и милосердия нет; а где ни правды, ни милосердия, там не ищи Христа: несть зде!

"Где же обрести его? Придется сетовать с Магдалиною, говорящею: взяша Господа моего от гроба и не вем, где положиша его. Грехи наши взяли от нас Господа нашего и не знаем, где искать его. Иной кто-нибудь скажет: Господь со мною и я с ним, я верую в него, молюсь ему и поклоняюсь ему. А что из того, что ты поклоняешься? Поклонялись ему и те, которые во время его вольного страдания прегибали перед ним колена, а потом били по голове тростью. Ты кланяешься Христу и бьешь Христа, потому что озлобляешь и мучишь своего ближнего, насилуешь его и грабишь, отнимаешь у него неправильно достояние; ты молишься Христу и плюешь ему в лицо, испуская из уст твоих скверные слова, укоряя и осуждая своего ближнего..."

В этой проповеди Димитрий задел и раскольников: "Наша церковь так умалилась от раскола, что с трудом можно найти истинного сына церкви: чуть не в каждом городе выдумывается новая, особая вера. Простые мужики и бабы догматизуют о сложении трех перстов, да о том, какой крест неправый и новый, а иные, хотя и остаются в церкви, но притворно: у них нет Христа, нет Бога. Несть зде!"...

Кроме множества проповедей, более или менее талантливо написанных, Димитрий оставил по себе много благочестивых размышлений и наставлений*, написал катехизис в вопросах и ответах, "Зерцало православного исповедания веры", "Летопись" (священная история с нравоучительными размышлениями) -- сочинение неоконченное.

______________________

* Например, "Врачевство Духовное", "Внутренний человек в клети сердца своего уединен", "Боговдохновленное наставление христианское", "Апология во утоление печали человека"; несколько размышлений под разными названиями, относящимися к страстям Христовым, и пр.

______________________

По значению для истории своего века самое важнейшее сочинение Димитрия есть бесспорно "Розыск о брынской вере" (брынскою назвал он раскольничью веру оттого, что раскольники гнездились в Брянских, или Брынских, лесах), разделенный на три части: 1) о раскольничьей вере, 2) о раскольничьем учении и 3) о раскольничьих делах. В первой части, доказавши несправедливость раскольничьих обвинений на православную церковь, Димитрий обличает раскольничьих учителей в том, что они по своему невежеству писали так, что из их слов невольно выходят еретические мнения. Замечательно, что раскол во времена Димитрия раздробился до того, что насчитывали до 22 толков. Во второй части "Розыска" автор критически доказывает ложность разных учений. Главное зло, по мнению Димитрия, в том, что раскольники "чуть только умеют читать и писать, тотчас считают себя великими богословами и учителями веры". Димитрий подробно распространяется о брадобритии, доказывает, что борода не имеет никакого значения в деле религии, и даже те правила, какие существовали о небритии бороды, считает происходящими от времен господства иконоборства. Димитрий отвергает раскольничьи бредни об антихристе, о приближении последних времен, когда храмы должны сделаться хлевами и истинные христиане будут спасаться в пустынях, доказывает неправильное применение раскольниками слов святого писания о нерукотворных храмах, которые раскольники приводили для того, чтобы не ходить в церковь. Димитрий вооружается при этом против иконоборцев и отвергающих поклонение святым мощам и, по-видимому, имеет здесь в виду уже не старообрядцев, а таких отщепенцев от церкви, которые не стояли подобно старообрядцам за букву, а, напротив, думали оторваться от буквы. Отщепенцы этого рода, как оказывается, не переставали существовать в России с XVI века, а, может быть, и с более раннего времени. Таким образом, мы узнаем, что в Ростове один посадский человек по имени Трофим, призванный Димитрием по доносу одного попа, не только не стал кланяться иконам, но начал приводить против иконопоклонения такие доводы, которые обыкновенно приводились лютеранами и кальвинистами. Подобное говорит Димитрий и относительно поклонения мощам: "Я слышал недавно об одном лжеучителе и развратителе людей божиих, который тайно учил не почитать мощей". В опровержение таких учений, противных православной церкви, Димитрий в своем "Розыске" подробно распространяется о законности почитания того и другого. Замечательно, что Димитрий встречал таких раскольников, которые историю евангельскую считали только притчею, а не действительно происходившим событием, и всему хотели давать только аллегорическое значение. "Никогда не происходило того, -- говорили они, -- чтобы Христос пятью хлебами и двумя рыбами накормил пять тысяч народа в пустыне. Это одна притча. Пустыня -- это жилище язычников, к которым Христос пришел, оставивши иудеев. Пять хлебов -- пять чувств, две рыбы -- две книги: Евангелие и Апостол. Лазарево воскрешение не было на деле; это одна притча. Болящий Лазарь -- это ум, побеждаемый немощью человеческою; смерть Лазаря -- грехи; сестры Лазаревы -- Марфа -- плоть, Мария -- душа; гроб -- житейские заботы; камень на гробе -- сердечная окаменелость; воскресение Лазареве -- раскаяние во грехах. Вход Христа в Иерусалим тоже одна притча. Ослица -- жидовский род; жеребенок -- язычники; Христос оставляет жидов и переходит к язычникам и пр." "И другие чудесные Христовы деяния, -- говорит Димитрий, -- описанные в евангельской истории, безумные раскольничьи мудрецы считают притчею, а не действительными событиями; они рассеивают между простым народом свои плевелы и облыгают евангельскую повесть". Все это едва ли может относиться к старообрядчеству, а напротив, свидетельствует, что рядом со старообрядством развивались в русском народе гораздо ранее возникшие рациональные умствования, приведшие к явлению таких сект, как молокане, духоборцы и пр.

Третья часть "Розыска" в особенности замечательна тем, что в ней собраны разные известия из истории раскола и, между прочим, о раскольничьих самосожжениях. Некоторые события были известны Димитрию ближайшим образом. "Доносил мне, -- пишет Димитрий, -- один старый иеромонах Игнатий, что в Пошехонском уезде, где он был прежде попом, сожглось разом 1920 человек, по научению боярского крестьянина Ивана Десятины. Сожигатели устраивают в лесах большие избы и засадят в них душ по сту, по двести, а маленьким детям прибьют гвоздями одежду к лавке, на которой их усадят, потом обложат избу соломой, хворостом, и зажгут. Другая подобная страшная секта называется морильщики; сожигатели подговаривают людей к самосожжению, а морильщики проповедуют такое учение: какая польза оставаться в этой жизни? Веры правой на земле уже нет. Отцов духовных нет. Архиереи и священники -- волки; церкви -- хлевы; антихрист уже царствует в мире; страшный суд наступает. Кто хочет истинно спастись, тот должен подражать мученикам и исповедникам и скончаться от голода и жажды, чтобы, избавившись от вечных мук, воцариться со Христом. Пострадаем же здесь недолго, чтобы не приобщиться к тем, которые, оставивши истинную веру, гонят и мучат нас за нее. Есть у этих морильщиков в лесах избы с маленькими дверцами, а иногда и вовсе без дверец, и землянки; уговорят простаков и засадят иногда одного, а иногда двух или трех и более -- на голодную смерть. Бедняки посидят два-три дня, потом кричат, умоляют, чтобы их выпустили, но никто их не слушает; они в безумии бросаются друг на друга и кто кого одолеет, тот того загрызает".

Во времена Димитрия вполне существовало главное разветвление раскола на поповщину и беспоповщину: поповщина -- последователи Аввакума; они принимали только тех священников, которые или были посвящены до исправления книг, или, будучи священниками, вступая в поповщину, отвергались от православной церкви; перекрещивали тех, которые к ним приставали; беспоповщина уже и тогда разделялась на разные оттенки (волосатовщина, андреевщина, иларионовщина, стефановщина, козминищина, серапионовщина и пр.). Все беспоповцы соглашались в том, что не считали возможным какое-нибудь священство на земле после исправления книг, предоставляя мирянам самим совершать такие обряды и богослужения, какие по Кормчей позволялись в крайнем случае мирским лицам. Они отвергали брак и учили, что лучше жить без венчания, чем венчаться по-еретически. Из них-то являлись сожигатели. Замечательным толком по своей уродливости является так называемая христовщина, возникшая на Оке в селе Павлове-Перевозе; некто назвал себя Христом, подобрал красивую девицу из села Ландеха, назвал ее Богородицею и ходил с нею по селам и деревням. Один монах Пахомий видел его и рассказывал Димитрию, как в селе Работки на Волге, сорок верст ниже Нижнего Новгорода, собралось множество народа в пустой и ветхой церкви. Мнимый Христос вышел из алтаря к людям; на голове у него было обверчено что-то наподобие венца, как пишут на иконах, а к венцу прицеплены клочки бумаги с изображением херувимов ("а быть может, -- замечает простодушно Димитрий, -- это были бесы"). Люди падали перед ним на землю и вопили: "Господи! помилуй нас! Создатель наш, помилуй!" "Недавно, -- говорит далее Димитрий, -- появились какие-то рогожники или рубищники, шатавшиеся по миру в рогожах и выдававшие себя за святых..." "Наконец, -- замечает Димитрий, -- есть такие толки, которые не пристают ни к поповщине, ни к беспоповщине, и не принимают никакого крещения; живут без венчания и чужды христианства: какое уже там христианство, когда крещения нет!" Кроме них, по словам Димитрия, существовали еще и субботники, постившиеся в субботу. Димитрий приводит, как догадку, что это возобновление секты жидовствующих, открытых в Новгороде при великом князе Иване Васильевиче.

"Знайте, правоверные, -- говорит Димитрий в заключении "Розыска", -- что всякий, ведущий дружбу с раскольниками и дающий им подаяние, есть враг самому Христу... Сын, любящий врага отца своего, не любит самого отца и за то недостоин, чтобыотец любил его. Так и христианин, если любит врагов Христовых, раскольников и еретиков, то значит не любит истинно Христа и сам Христос его не любит... Если ты Христа истинно любишь, удаляйся от тех, которые хулят церковь, лают на нее, как псы, воют, как волки и на части терзают ее..."

По свидетельству современников, Димитрий писал и драматические сочинения, заимствуя сюжеты из священной истории. Ему приписывают шесть драм, из которых издана (Летопись русской литературы, т. IV) так называемая "Рождественская драма или комедия". Как кажется, она более прочих была распространена и вообще может служить образчиком рождественских виршей в форме действий и разговоров. Здесь перемешаны символические олицетворения разных отвлеченных понятий с евангельскими событиями Рождества Иисуса Христа. Самой драме предшествуют антипролог и пролог. В антипрологе Человеческая Натура скорбит о своем падении, о затемнении своих душевных способностей, об ожидающей ее смерти. Надежда утешает ее, обещая восстановление золотого века, а с Надеждою вместе являются Любовь, Кротость, Незлобие, Радость; но против Надежды восстает Рассуждение и говорит, что Человеческую Натуру ожидает не золотой, а железный век, -- и вместе с Рассуждением заговорили Брань, Ненависть, Ярость, Злоба, Плач. Натура в отчаянии призывает Смерть. Является Смерть и величается своим владычеством над родом человеческим. Смерть хочет воссесть на престол, но Жизнь не допускает ее, обещает Человеческой Натуре бессмертие*. Самая драма начинается также символическим разговором Земли с Небом. Земля скорбит о своем горе: "Увы! Увы! за грех Адама и Евы я осуждена производить волчец, вместо прекрасных цветов. Я была прекрасна, доброплодна, рождала не бранная, а теперь я тощая, полита потом. Никогда не возвратиться мне к первому состоянию, не освятиться по проклятии!" -- "Не сетуй, Земля, -- говорит ей Небо, -- тебя ожидает честь больше прежней". Милость Божия подтверждает обещание Неба.

______________________

* Короткий пролог заключается в одном рассуждении о кратковременности жития.

______________________

Возвещается Земле пришествие Спасителя, раздается ангельское пение: "Слава вышних Богу". А между тем из ада является Вражда, призывает Вулкана и циклопов: "Куйте, -- восклицает Вражда, -- копья, стрелы, цепи, сотворю пролитие крови..."

Затем драма переходит в мир действительности. Вот три пастыря: двое ушли за покупками в город, третий Борис остался при овцах и беспокоится за товарищей. Они приходят. Один из них горбатый старичок, кривой на один глаз, по имени Аврам; другой молоденький Афоня. Аврам сознается, что зашел "на кружало за алтынец выпить винишка". Борис спрашивает его: "А мне-то не купил?

Аврам: Никак купил и тебе: как ведь не купить?

-- Малец, вынь ми с кошеля. Не зволишь ли испить? Борис: Нутко сядьте ж и сами пораз напьемся.

-- Хлеба купили ли?..

Афоня: Есть.

Борис: Гораздо подкрепимся.

Афоня: Вот тебе хлеб, вот тебе соль, вот и калачи!

Кушай, старичок, здоров, а на нас не ворчи.

Аврам: Да кушаймо ж поскорее, пора идти к стаду.

Чтоб иногда какой волк не влез в ограду".


В это время раздается хор ангелов. Пастухи с кусками во рту смотрят друг на друга и не понимают, что делается вокруг них. Наконец, Афоня глядит на небо и говорит, что видит высоко птичек; но Аврам, подняв голову к небу, говорит: "Брат, кажется, робятка стоят невелички?"


На это Афоня говорит:

"Судари! И хто видал робята с крылами?

Птицы-то залетели межи облаками?.."


Пастыри успокоились, продолжали свой ужин, собираясь идти к овцам, как к ним является ангел и возвещает им, что близ Вифлеема, в вертепе, между волом и ослом, в яслях лежит новорожденный Спаситель человеческого рода, презнаменитый царь. Но Аврам говорит ему:


"Чаю тебе, государь, к князьям послали,

Штоб они великому царю поклон дали,

Не к нам, нищим пастухам. Что, ты заблудил?

Или не вслухал? Вестник к нам такий не ходил!"


Но ангел объявил им, что именно их, нищих пастухов, призывает к себе царь царей, пастырь пастырей. "Государь, -- говорит ему Борис, -- надобно же что-нибудь нести ему на поклон, чтоб не велел, как наш князь, выпроводить вон в шею!"

Ангел отвечает ему: "Господь не требует вашего добра, не хочет себе даров. Он всем дарит! Несите ему в дар чистое сердце".

Ангел стал невидим, пастыри одевают новые лапти и чулки и идут к вертепу.

Вот как выражают пастыри свое впечатление при виде младенца Христа:


"...И подушечки нету, одеяльца нету,

Чим бы тебе нашему согретися свету!

На небе, як сказуют, в тебе полат много;

А здесь, что в вертепишку лежиши убого,

В яслях, на остром сене, между буи скоты,

Нища себя сотворив, всем даяй щедроты?

Это нам деревенским зде лежать прилично,

А тебе, Спасителю, этак необычно..."


За поклонением пастырей следует история поклонения волхвов. Олицетворенное "Любопытство Звездочетское" видит на небе новую звезду и не может понять: что это за звезда? Оно пересчитывает все известные ему звезды и созвездия. Новая звезда ни к чему не подходит. Любопытство вызывает из гроба мудрого Валаама. Валаам возвещает, что это та самая звезда, о которой он некогда пророчествовал, -- звезда, долженствующая явиться в последние века от Иакова. Любопытство говорит, что хочет увериться в истине слов его и пошлет за этою звездою волхвов; затем закрывает гроб Валаама, произнося: "Почивай с миром!"

Сцена изменяется. Ирод на престоле, окруженный вельможами, восхваляет их верную службу, а они прославляют его величие. В упоении счастья Ирод приказывает потешать себя песнями. Певцы воспевают Аполлона и муз. В это время приходит посланник от трех волхвов, названных тремя царями, и ломаным языком* просит пропустить их для поклонения новому царю иудейскому. Ирод приходит в ярость: кто смеет называться царем иудейским, когда он еще жив? Вельможи советуют ему притвориться, принять милостиво царей и выведать от них: что это за загадочный царь? Ирод соглашается с ними. Перед ним три волхва-цари рассказывают о явлении звезды, о дарах, которые они несут новорожденному. Ирод отпускает их с тем, чтоб они зашли к нему на возвратном пути, и он сам тогда пойдет поклониться новому царю. Следует сцена поклонения волхвов. Затем -- 8-е явление пьесы: Ирод, не дождавшись волхвов, понял, что они его обманули, собирает раввинов, которые объяснили ему, что, по пророчествам, в Вифлееме должен родиться муж, который будет обладать всеми народами. Тогда, прогнавши раввинов, Ирод обращается за советом к своим сенаторам, и один из сенаторов подает ему мысль перебить в Вифлеемской земле всех младенцев до двухлетнего возраста. 9-е, 10-е и 11-е явления представляют избиение младенцев и "длинный плач и рыдание подобием плачевной Рахили". В 12-м явлении Ироду приносят головы убитых детей, Ирод в восторге приказывает певцам петь торжественные песни, плескать в длани, а сам в упоении засыпает на своем троне.

______________________

* "Твою землю Вифлеем пошел, поклонился Нову царю иудейску, да дом воротился", и проч.

______________________

Между тем слышится голос Невинности. Это голос крови младенцев, вопиющий к Богу об отмщении, голос проклятия кровопийце: "Отвори несытую змеиную гортань свою, пей кровь, которой ты жаждешь... Пей пролитые слезы матерей, пей выплаканные с ними глаза, смотревшие на лютую десницу воинов, избивавших нас, агнцев, для твоей трапезы! Из крови нашей ты уготовил нам порфиру, упестрил ее жемчугом материнных слез". На голос Невинности Истина произносит грозный приговор вечной муки тирану.

Ирод просыпается от сна и ощущает страшную болезнь в теле. Призывают врача, а между тем ужасный смрад распространяется от больного. "Готовьте ему гробовое ложе, -- говорит врач, -- а сами бегите; смрад, исходящий от него, смертелен". Все покидают Ирода. Тиран умирает в страшных муках.

16-е явление: Ирод в аду. "О, какие муки! -- говорит Ирод, -- горю, горю. Зачем я рождался на свет! Проклят родитель! Проклята мать! Проклят день, час, когда я был рожден! Прокляты дни, часы, годы, прожитые мною! Прокляты вельможи, советовавшие мне убийство! Прокляты воины, не пощадившие незлобных младенцев! Но паче всех проклят я, терпящий здесь муку. Ах, мука великая, мука бесконечная, мука во веки веков! Смотрите на меня гордые и не гордитесь, а то будете со мною в этой пропасти!.."

Следует разговор Смерти с Жизнью. "Торжествую! -- говорит Смерть. -- Я победила, напоила кровью Вифлеемскую землю, покосила, как траву под росою, четырнадцать тысяч и, наконец, повергла царя Ирода в гортань Цербера! Я властвую над человеком; я сильна и буду обладать им во все веки. Сяду на престоле. Возложу венец на главу мою"...

"Не торжествуй, -- говорит ей Жизнь, -- разве меня, Жизни, нет на земле? Не умрет естество человеческое, во веки живо будет! Я сяду на престоле навеки, и возведу с собою человеческое естество. Славой и честью его увенчаю"...

Человеческое Естество преклоняется перед Жизнью, и Жизнь возлагает на него венец.

В последнем, 18-м явлении (коротком), Крепость Божия произносит нравоучение о каре злодеев и о награде кротким сердцем, а затем в эпилоге ко всем слушателям обращается поздравление и просьба простить "согрешивших в действе" (несовершенство исполнения).

Несмотря на схоластическое построение этой драмы, нельзя не признать (при сравнении с произведениями Симеона Полоцкого и других) за ее автором несомненное поэтическое дарование.


---------------------------------------------


Опубликовано: Н.И. Костомаров, "Русская история в жизнеописаниях ее главных деятелей", т. 1 -- 7, 1873 -- 1888.

Исходник здесь: http://dugward.ru/library/kostomarov/kostomarov_rus_ist_2otd_vyp5.html