# [Рец. на кн.:] Марк Криницкий. "Чающие движения воды". Рассказы. М. 1904 г

Александр Сергеевич Глинка

А. С. ГЛИНКА (Волжский). Собрание сочинений в трех книгах. Книга I: 1900-1905.

М.: МОДЕСТ КОЛЕРОВ, 2005. (Серия: "Исследования по истории русской мысли").


## [Рец. на кн.:] Марк Криницкий. "Чающие движения воды". Рассказы. М. 1904 г.


Небольшая книга рассказов г. Криницкого производит хорошее впечатление своей простотой и безыскуственностью, простотой и безыскуственностью художественного дара. Автор реалист, и по манере писать, и по содержанию рассказов, его рисунок отличается выпуклостью, определенностью, законченностью письма, он -- реалист, но реальность влечет к себе его воображение своими скрытыми, неясными, загадочно-темнеющими сторонами, своими странностями. Непонятное, необъяснимое больше всего занимает его внимание. "На свете, друг Горацио, есть вещи, которые не снились нашим мудрецам", и эти-то вещи болезненнее всего чувствует Марк Криницкий, почти везде в своих рассказах, ходит около них, недоумевает, ощущает и боится дать веру показаниям своих чувств, своего насторожившегося, разбереженного настроения. Книга носит общее заглавие "Чающие движения воды". Рассказам предшествует в эпиграфе текст из евангелия Иоанна: "тут лежало великое множество больных, слепых, хромых, иссохших, ожидающих движения воды".

В небольшой повести "Исповедь маниака" г. Криницкий пытается развернуть сложную душевную драму одного "скучного господина", который вдруг в уединенной пустоте душевного подполья ощутил необъяснимый ужас жизни, странность и страшность обычного, всегдашнего, естественного в ней. "Я подумал о том, -- признается его герой в своей странной рукописи, -- из каких противоречий состоит наша жизнь: в самом деле, что общего между уединенною работою мысли, всецело ушедшей в мир отвлеченных идей, и между тою атмосферою улицы и осенней грязи, в которой я внезапно очутился. Мы оттого только не замечаем этих внезапных переходов, что скользим по поверхности явлений видимой действительности; но если бы мы остановили свой ум и чувство на вещах, мимо которых проходим обыкновенно равнодушно, считая их чем-то обычным, то нас ужаснула бы та бездна разнородного и неразгаданного, которая стережет нас на каждом шагу. Так рассуждая, я оглядывал и холодные громады из камня, вздымающиеся со всех сторон, и огненные нити фонарей, убегающие в черную даль, и темное угрюмое небо, моросившее мелким осенним дождем, и липкие скользкие тротуары, и панели, полные мутной, грязной воды, и мне казалось, что я вижу все это в первый раз и как-то особенно, проникновенно вижу, словно это не дома, не небо, не трепетный свет фонарей, как они обыкновенно представляются нашему рассеянному взору, а сама вечность, грозная, неумолимая, струящаяся из холодных бездн мирового океана. И вдруг я почувствовал себя таким маленьким, чужим и одиноким, что мне захотелось бежать, спрятаться и не видеть ни этих безучастных каменных чудовищ мигающих бесконечными рядами полуосвещенных окон, ни этого мрака, ползущего, кажется, в самую глубину души. Я попробовал побороть в себе это чувство, но должен был тотчас же отказаться от своей попытки: я понял внезапно ясно и отчетливо, что мой страх в высшей степени логичен, потому что действительно трудно себе представить существование более затерянное, чем мое, потому что мой дух должен был угнетен сознанием своего одиночества и бессилия перед неизвестностью, окружающей его со всех сторон"... Курсивы здесь сделаны самим автором, и они, как и некоторые подчеркивания основных линий в самом строении узора рисунка, должны быть отнесены к дефектам рассказов Марка Криницкого. Усилия его сделать более выпуклым рисунок рассказа чаще все портят чистоту и правильность художественных линий, пачкают их. Страх жизни не разрешается, не побеждается в рассказах г. Криницкого, он то бежит от него, пытаясь закрыться недоверчивой гримасой, иронией, то беспомощно признает его "в высшей степени логичным". Всюду рассказы его подернуты дымкой неопределенно расплывающейся, неуяснимой тревоги: странно колыхающаяся, дрожащая тень испуга перед жизнью, перед ее неизвестностью, перед страшным и странным в ней всюду пробегает здесь. В очерке "Delirium tremens" она выражается кричащим ужасом явно-больного белой горячкой сельского учителя, безнадежного неудачника. Угрожающая туча немого ужаса жизни нависла в рассказе "Порча". Совсем обычная, но тем не менее значительная по силе выраженного чувства непонятной странности жизненных отношений развертывается в рассказе "Необходимость жизни". В самом большом и, по нашему мнению, наиболее интересном рассказе "Тайна барсука" трезвая самодовольная пошлость берется с молитвенно-страстным отношением к жизни, с сознанием ее глубокости, ее тайности. Пусть противоположение, сделанное г. Криницким в этом рассказе, не отличается особенной художественной тонкостью и идейной ценностью, но оно заинтересовывает, в нем резче определяются основные мотивы других его рассказов. Студент-естественник, сделавший из скудных знаний первых курсов своего факультета себе целое всерешающее миросозерцание, приезжает на лето к своим в деревню. Здесь, охотясь за случайно появившимся где-то в окрестности барсуком, он завязывает связь с крестьянской девушкой стихийно-просто, под напором сил зовущего естества, так же просто и губит ее, цинично опираясь на "естественность" своего права силы. Его тенденции идейно противостоит студент-филолог, репетитор, для которого жизнь полна неразгаданных тайн, глубочайших вдохновений, оголенный цинизм дел и слов "естественника" страшит его... В конце концов и сам "естественник" устрашается сделанного им дела, упрощенной "философии" своей он не выдерживает и бессильно сломленный остается в полной беспомощности перед "неизвестностью, окружающей его со всех сторон". "Я ничего не знаю! -- в испуге кричит он своей матери, понимаешь, я ничего не знаю... Жизни... себя... всего"...

Повесть оканчивается не победным аккордом, а всё той же неопределенной смутной тревогой перед неизвестностью, перед неиссякаемой и страшной глубокостью жизни, "чаянием движения воды". Все герои рассказов г. Криницкого -- это действительно только чающие, "чающие движения воды", "воды живой"... Автор знает их, умеет понимать. В этом чаянии сущность настроения его книги рассказов.

<1905>