# Антошина беда

Саша Черный

Так-то оно, братцы, все и обошлось. Антошке - возврат имущества, Брудастому - эпитимья, шестой роте - ни суда, ни позора, Ангелам-Хранителям - беспечный спокой.

## Саша Черный. Антошина беда


Из сборника "Солдатские сказки"


---------------------------------------------------------------------------

Черный Саша. Собрание сочинений в пяти томах. М.: Эллис Лак, 1996.

Том 3, стр. 289 - 292.

Электронная версия: В. Есаулов, 23 декабря 2005 г.

---------------------------------------------------------------------------


Пала ночь на город... Звезды не спят, ветер по кустам бродит, а

солдатам в мирное время в ночную пору спать полагается. Спит весь полк,

окромя тех, кто в карауле да по дневальству занят. Собрались солдатские

Ангелы-Хранители в городском саду, за старым валом. Подначальники ихние, по

койкам свернувшись, глаза завели, - не сидеть же до белой зари у изголовьев

ихних... Ходят Ангелы по дорожкам, мирно беседуют, - лунный свет скрозь них

насквозь мреет, будто и нет никого. Только крыло, словно парус хрустальный,

кое-где над кустом загорится - и опять в темных кустах погаснет.

Кажный Ангел со своим солдатом схож, - который солдат в плечах широк,

лицом ядрен, - и Ангел у него бравый; который замухрышка незадачливый, -

Ангел у него тихонький, уточкой переступает, виду у него настоящего нет...

Однако все между собой в светлом согласии, в ладу, - не по ранжиру же им,

Ангелам, равняться, звание не такое.

Все боле поротно они собирались, кругами. Потому кажный своей частью

интересуется, все солдатики своей роты до донышка им известны, - беда ли

какая, либо заминка, совместно обсудят, авось чего и придумают.

Шестой роты Ангелы коло пруда расположились. Ангела первовзводного

командира обступили, ласково ему выговаривают: что-де твой воин-унтер

разбушевался, - спокоя от него нет, молодых солдат сверх пропорции жучит...

Какой-де овод укусил? Начальник был справедливый, а теперь - будто козел на

бочку, так на всех дуром и наскакивает.

Смутился Ангел, поясок шелковый подергивает. "Эх, братцы, и самому мне

обидно. Письмо он с деревни получил, - невеста евонная за волостного писаря

замуж вышла, - вот он с досады и озорует. Уж я его как-никак успокою...

Свое горе сам и перетерпи, на подчиненных не перекладывай..."

Про инспекторский смотр поговорили, - кажись, в роте все исправно, без

боя, без крика репертички идут... Сойдет гладко, солдатам облегчение.

Помолчали Ангелы, стали камушки в лунный пруд метать. С чего же им

печалиться: войны не предвидится, в роте штрафованных нет, кажный солдат

себя соблюдает, - кажись, у Ангелов-Хранителей и забот-то никаких нет.

Затянул было с правого фланга светлокрылый один любимую их солдатскую:


Ранным рано на рассвете

Господь солнышко послал,

Чтоб на ротное ученье

Солдат жаворонком встал...


Подхватили Ангелы бестелесными соловьиными голосами, - от ясного

дыхания рябь по пруду прошла. Прижались друг к дружке для угрева,

покачиваются. Ан тут ктой-то из них и спрашивает:

- А что ж это Антошкиного голоса не слыхать? Он всех знаменитей поет,

куда ж он сподевался? Кажись, солдат его не в наряде...

Переглянулись они справа-налево, - нет Антоши. А звали они так Ангела

одного Хранителя, - потому имена у них кажному по своему солдату идут.

Туда-сюда глянули, на легкие ножки встали: нет Ангела и следа, будто

облако, растаял.

Бросились они по кустам, видят, поодаль, у самой воды, сидит под лозой

Антоша, плечики у него вздрагивают, крылами лицо прикрыл, навзрыд рыдает.

- Что с тобой, лебедь? Кажись, твой и здоров и не на замечанье... С

чего плачешь-то, ангельский лик свой туманишь?

- Ах, братцы, беда... Поди сами знаете, - мой-от в роте всех тише,

всех безответнее... В иноки б ему, а не в солдаты... Портняжил он все между

делом, по малости. То вольноопределяющему шинельку пригонит, то

подпрапорщику шароварки сошьет... То да се, - десять целковых и набежало...

Хотел матери убогой к празднику послать. Старушка в слободе под Уманью

живет, только тем и дышит, что от сына ей кой-когда перепадает. Ан вот

сегодня и прилучилось; скрали у моего солдата всю выручку, и звания не

осталось...

Всполошились тут Ангелы, кругом обступили, крылами, как ласточки в

грозу, так и шелестят...

- Да кто ж у него мог скрасть, милая ты душа, когда он из роты-то и не

отлучался? Что говоришь-то, подумай... Опустил Ангел еще ниже голову, тихо

ответ подает:

- В роте и скрали. Простите на горьком слове, - да что же и

скрывать-то...

Насупились Хранители, друг на дружку и не взглянут. Кто же взять-то

мог? Нет у них в роте такой темной души, чтобы у своего брата-солдата

воровским манером последнее огребать.

Спрашивает тут первовзводного командира Ангел:

- Доложил твой, что ль, по начальству? Антошин Ангел резонно ему

докладывает:

- Не таковский мой, чтобы жалиться... Да еще перед самым смотром

катавасию заводить. Что ж срамоту на шест вывешивать. Шестая наша рота, как

орешек, ужели мы же ее под каблук... Честь не десять целковых стоит, а

ежели бы на кого мой солдатик подозрение и имел, уши бы себе заткнул, рот

завязал. Я от вас со своим огорчением в сторонку деликатно ушел, а вы меня

сами нашли, да распатронили...

Ведь вот какой Ангел понимающий оказался.

Разошлись крылатые кто куда. Луна за облако скрылась, кусты

вурдалаками принахмурились... Отличилась шестая рота, что и говорить...

Выступает тут из-за темного дуба чернявый Ангелок, из себя не ахти

какой, щуплый да хмурый. Коло Антоши наземь сел, к плечику его прикоснулся:

- Не кручинься, голубь. Узел крепко завязан, да авось я развяжу.

Деньги-то ведь мой скрал, - Брудастый... Антоша так на него крылами и

замахал:

- Что ты, что ты! Ветер слышал, ночь унесла... Снежок подпал и следок

застлал. Чего же зря расковыриваешь? Однако ж, Ангелок свою ниточку

разматывает:

- Хочешь не хочешь, а я этого дела так не оставлю. Тебя мне и

ненадобно. Сраму и на воробьиный клюв не будет... Только ты мне своего

чистого покрепче усыпи, пока я дуботолка моего в смягчение приведу... Тоже

и я препорученную мне черную душу выполоскать-то должен.

Так строго сказал, что встал Антошин Ангел, низко чернявому поклонился

и со смирением ручки скрестил.

- Делай, что хочешь. А уж мой до зари камушком пролежит...


* * *


Не спит Брудастый. На локоть облокотился, все на Антошку посматривает,

что супротив на койке в носовую жилейку высвистывал, - в печени у него,

Брудастого, так и саднит.

- Ишь, дрыхнет, - будто и не у него украли... Дите стоеросовое. А тут

сдуру в чужой сундучок раскатился, - благо, открыт был. Вот теперь сам себя

на вертеле и поворачивай. И зачем крал, бес его кривой знает! Ни светило,

ни горело, да вдруг и припекло... Попросить у Антошки, как следовает, - он

тебе рубашку последнюю с крестом отдаст, лампадная душа... Не пожалился

ведь никому, Чистоплюй Иванович. Молчан-травку проглотил, только с лица

побурел. Поди, и не себя он теперь жалеет, а того, кто себя потерял, - на

убогое солдатское добро позарился. Ведь вот этакая-то вещь более всего и

пронзает...

Не спит Брудастый, поворачивается. А над ним будто темное крыло ходит,

слова острые навевает:

- Что, солдат, сам себя накаливаешь? Кто тебе чехол на балалайку ко

дню Ангела сшил? Антошка. Кто на маневрах, как ты притомился, винтовку твою

на себе пер? Антошка... А он ведь и сам, как лучинка... Кто за тебя,

темного, письма домой пишет, обалдуй ты безграмотный? Кого ограбил?..

Антошка простит-стерпит, да тебе же еще штаны задарма залатает, - а что же

ты мамашу его хлеба к празднику лишил? Что ж я с тобой делать буду, ежовая

твоя голова? Хочь бы откомандировали к другому, - тошно мне с тобой, нет

никакой возможности...

Скрипнул Брудастый зубом. И не спит будто, - откуда ж голос такой

занозистый.

- Вставай, вставай... Чего кряхтишь-то, как святой в бане... Умел в

яму лезть, умей и выкарабкиваться.

Не видно пылинки, а глаза выедает... Терпел он, терпел, однако ж не

чугунный, - долго ли вытерпишь. Видит, дневальный, к нему спиной

повернувшись, сам с собой в шашки за столиком играет. Скочил солдат на пол.

По-за койками в угол пробрался, десятку из-под половицы выудил, да тихим

маневром, подобравшись к Антошиной койке, под подушку ему и сунул.

Сразу ему полегчало, будто чирий, братцы, вскрыл. Завел он глаза,

одеяльце на макушку натянул. Только уснул, - ан и во сне хвостик-то

остался: "Деньги-то я, - думает, - отдал, а надо будет утром Антошке по

всей форме спокаяться. Срам перед ним приму, - он добрый, ничего... А то уж

больно дешево отделался: украл, - воробей не видал, назад сунул, - будто

наземь сплюнул..."

Только подумал, а перед ним будто его брат родной, только с крылами да

в широкой одежде, как небесному воину полагается... Топнул он на Брудастого

ножкой:

- И думать не смей!.. Оченно Антошке твое покаяние нужно. Только

смутишь его, тихого, занапрасно... Я тебе форменно воспрещаю.

Оробел Брудастый, в струнку вытянулся:

- Да как же так?.. Хочь наказание какое на меня для легкости души

наложите...

- А ты без покаяния походи, вот это тебе настоящее наказание и будет.

Задумался тут чернявый Ангелок и начальственно прибавляет:

- Да еще, ежели пострадать хочешь, - воспрещаю я тебе с энтого часа

солдатскими словами ругаться. Понял?

Смутился тут Брудастый совсем, спрашивает своего Ангела:

- На время или окончательно воспрещаете?

- Окончательно. Ведь вот же Антоша не выражается. Стало быть, можно...

- Да ему ж без надобности... Вздохом из него всякая досада выходит. А

обнакновенному солдату, посудите сами. Скажем, я винтовку чищу. Паклю на

шомпол навертел, смазкой пропитал, в дуло сгоряча загнал, - а назад

шомпол-то и не лезет... Как тут, Ваше Светлородие, не загнуть? Дверь рывком

дернешь, - и то она рипит, а солдат...

- Это до меня не касаемо. Наворачивай паклю в пропорцию, вот и не

заест... А будешь рассуждать, я тебя и курева лишу. Вздохнул тут Брудастый,

на голенища свои покосился.

- Ладно. Попробую... Только, в случае чего, ежели осечку дам, - уж вы

того, не прогневайтесь.

Улыбнулся Ангел. "Ничего, - говорит, - главное, чтобы прицел был

правильный, а осечку Бог простит".


* * *


Так-то оно, братцы, все и обошлось. Антошке - возврат имущества,

Брудастому - эпитимья, шестой роте - ни суда, ни позора, Ангелам-Хранителям

- беспечный спокой.


Первая публикация - газета "Последние новости", Париж, 1932, 6 марта.