# "Огненный ангел"

Андрей Белый

О романе В. Я. Брюсова.

Андрей Белый


"Огненный ангел"


----------------------------------------------------------------------------

Брюсов В. Я. Огненный ангел (Сост., вступ. ст., коммент. С. П. Ильёва)

М.: Высш. шк., 1993. - (Б-ка студента-словесника).

----------------------------------------------------------------------------


"Огненный Ангел" останется навсегда образцом высокой литературы для

небольшого круга истинных ценителей изящного; "Огненный Ангел" - избранная

книга для людей, умеющих мыслить образами истории; история - объект

художественного творчества; и только немногие умеют вводить исторические

образы в поле своего творчества.

История для Валерия Брюсова не является материалом для эффектных сцен;

она вся для него в мелочах; но эти мелочи умеет он осветить неуловимой

прелестью своего творчества. Валерий Брюсов здесь сделал все, чтобы книга

его была проста; творчество его выглядит скромной, одетой в черное платье,

девушкой с гладкой прической, но с дорогой камеей на груди; нет в "Огненном

Ангеле" ничего кричащего, резкого; есть даже порой "с_в_я_т_а_я с_к_у_к_а",

какой веет на нас, когда мы читаем повести Вальтер Скотта; и я благодарю

автора за растянутость; за то, что своим спокойным тоном он отвлекает меня

от фабулы, описывая быт, мелочи этого быта; широкой волной течет предо мной

река прошлого, и в медленном течении этой реки отражается кроткий лик его

Музы - девушки с гладкой прической. Нет здесь кричащих перьев

модернистического демимонда; нет косметики выкриков и страшных

псевдо-символических зубовных скрежетов; нет здесь шелестящих шелков

импрессионизма, ни брызжущих в нос дешевых духов современных словечек, то

есть, всего того, чем жив модернизм; несовременен, в высшей степени

несовременен Валерий Брюсов в своем романе. Но за это-то и оценят его

подлинные любители изящной словесности.

История говорит с нами: Брюсова мы не видим; но в этом умении

стушеваться высокое изящество того, кто в нужное время говорил своим языком;

ведь теперь язык его присвоили все; десятки новоявленных брюсовцев черпают

свой словарь из его словаря.

В "Огненном Ангеле" Брюсов, тем не менее, оригинален; опытной рукой

воскрешает он историю; и мы начинаем любить, понимать его детище - историю

кельнской жизни 1534 года; будь здесь м_о_д_е_р_н_и_с_т_и_ч_е_с_к_и_е

п_е_р_ь_я, мы не увидели бы старинную жизнь Кельна, которую душой полюбил

Брюсов; эта жизнь отражается в зеркале его души:


Помню вечер, помню лето,

Рейна полные струи,

Над померкшим старым Кельном

Золотые нимбы света...


И далее:


Где-то пели, где-то пели

Песню милой старины.

Звуки, ветром тиховейным

Донесенные, слабели

И сливались, там, над Рейном,

С робким ропотом волны.

Мы любили! Мы забыли,

Это вечность или час!

Мы тонули в сладкой тайне,

Нам казалось: мы не жили,

Но когда-то Heinrich Heine

В стройных строфах пел про нас!


Я привожу нарочно это стихотворение Брюсова, чтобы яснее выразить свою

мысль; как перекликается песня Брюсова с песней Шумана на слова Рейнике; я

хочу сказать, что настроение музыки Шумана и слов Брюсова из одного корня -

романтизма.

С эпохи "Венка" в Брюсове все слышней песнь романтизма; и "Огненный

Ангел" - порождение этой песни; золотым сияньем романтизма окрашен для

Брюсова Кельн; эпоха, эрудиция, стремление воссоздать быт старого Кельна -

только симптомы романтической волны в творчестве Брюсова; и потому-то не

утомляют в романе тысячи отступлений, и потому-то не останавливаемся мы на

длиннотах, на некотором схематизме фабулы; не в фабуле, - не в

документальной точности пленяющая нас нота "Огненного Ангела", а в звуках,

которые


...ветром тиховейным

Донесенные, слабели.

И сливались, там, над Рейном,

С робким ропотом волны.


Эти звуки - звуки "милой старины"; вот эти-то звуки своей души стыдливо

прячет Брюсов под исторической амуницией, в которой он выступает перед нами;

но пленительно отражают душу Брюсова "Рейна тихие струи"; но пленительно

сияют на исторической амуниции "з_о_л_о_т_ы_е н_и_м_б_ы с_в_е_т_а".

Э_т_и т_и_х_и_е з_в_у_к_и - их забыли; они не слышны на базаре

псевдо-символических зубовных скрежетов; тяжелогрохотный модернист,

тяжелогрохотно загрохотавший брюсовским стихом, сел верхом на символического

коня; тяжелогрохотный скакун символизма тяжело грохочет; и не лицам,

покинувшим келью творчества, под стыдливой маской истории расслушать

"п_е_с_н_ю м_и_л_о_й с_т_а_р_и_н_ы": в демимонде ведь все просто; ежели ты

пролагаешь новые пути, так греми, труби и взывай; коли хочешь щеголять в

импрессионистическом шелку, так шелести им на всю русскую литературу; коли у

тебя нет слов о "п_р_о_в_а_л_а_х, б_е_з_д_н_а_х и п_р_о_ч_е_м м_н_о_г_о_м",

так ты и не символист.

Где же демимонду понять "Огненного Ангела"!

Неспроста вернулся Брюсов к песням о "м_и_л_о_й с_т_а_р_и_н_е"; из

старины он вызвал образ Агриппы; он вводит нас в атмосферу того

освободительного движения в мистике, которое в лице Агриппы и Парацельса,.

учеников Тридгейма, породило, быть может, интереснейшее течение; течение

это, правда, погасло в Иоанне Вейере, но оно продолжалось в учениках

Парацельса - Боденштейне, Кунрате, ван Гельмонте и других до начала XIX

столетия; течение это, быть может, и теперь живо и по-своему воскресает в

современности; то, о чем заговаривает Стриндберг, стыдливо встает в образах

Брюсова, намеренно завуалированных "а_р_х_е_о_л_о_г_и_ч_е_с_к_о_й

п_ы_л_ь_ю"; нужно быть глухим и слепым по отношению к заветнейшим

устремлениям символизма, чтобы не видеть в образах "м_и_л_о_й

с_т_а_р_и_н_ы", вызванных Брюсовым, самой жгучей современности. Брюсов не

остался в символической толкучке; и толкучка решила, что Брюсов устарел; но

вчитайтесь в Брюсова, разглядите героев его романа, - и вы увидите, что они

символы, быть может, близкого будущего, о котором и не подозревает толкучка.

"Огненный Ангел" - произведение извне историческое ("з_в_у_к_и

м_и_л_о_й с_т_а_р_и_н_ы"), изнутри же оккультное. Фабула, так неожиданно,

даже механически оборванная, есть рассказ о том, о чем нельзя говорить, не

закрываясь историей.

Брюсов является в своем романе то скептиком, то, наоборот, суеверно

верующим оккультистом; из-под маски Локка и Юма выглядывает лицо Агриппы; но

едва вы поверите в это лицо, оно становится маской; из-под маски над вами

уже смеется ученик английской психологии; и так далее, и так далее. Но в

этой игре с читателем мы усматриваем вовсе не хитрость...

Впрочем, не будем распространяться: все это демимонду останется до

конца непонятным; демимонд увлекается тяжелогрохотным грохотом символических

эпигонов и мировым разумом, стоящим на сцене с бутафорским мечом в руке.


КОММЕНТАРИЙ


Печатается по: Андрей Белый. Арабески: Книга статей. М., 1911. С.

453-457.

Андрей Белый (псевдоним Бориса Николаевича Бугаева, 1880-1934) -

русский писатель, критик, философ, литературовед, автор статей и

воспоминаний о жизни и творчестве В. Брюсова. Впервые рецензия "Огненный

ангел" была опубликована: Весы. 1909. ? 9. С. 91-93.